Надорванный

Он покупает нитки и иголку.
Он покупает ленту, нету липче.
Он к барышне спиною втихомолку
подходит и «Я нé преувеличу, —
показывает жестами, — но это,
от шеи до крестца, от непосильной,
мне кажется, надрыв». «В порядке бреда»
он просит «штопануть» его: он псиной
с надорванной спиною и хребтиной
наружу не хотел бы больше, типа,
влачить существованье в лошадиной
действительности родины. Он либо
сейчас же на завод рванёт, бо смена
не ждёт: «И не одна, а раз за разом
три», — либо она скажет: «Только вдену
в иголку нитку и зашью в чумазом
вагранщике надрыв. Крестом хотите?»
Он сам зашить страшится, вот и просит.
Он заверяет, что «что надо нити,
нет суровее нитей цвета “проседь”».
Он поясняет: «После надо б скотчем.
Всё тулово. Инáче — разойдётся
твой шов. Окрутишь? И́наче — в рабочем
надрыву быть. На нашем на заводце
надрыв в кувалдобойце — дело чести».
Он в бороду смеётся: «Нет, гестапо
рвёт по-другому, солнышко: в подъезде
подкараулит ночь и косолапо
руками белоснежными на члены
дерёт и в рот суёт сырыми. Дoмна
трудягу надрывает вожделенно,
как и гестапо, но не вероломно».
Он говорит одною левой — в правой
решительно полёживает молот.
Он барышню не смог назвать шалавой.
Надорванный, он о зашивке молит.