Очень, очень-очень, сильно очень —
вплоть до ябед Еве, чтоб она
Адику напела, — озабочен
лагерь был, не знал покоя, á
Эти-в-Полосатом реготали
(ядовито реготали): мол,
что вы нам поделаете, али
мы всем Биркенау «Á, пошёл
он куда подальше, страх расстрела.
Хуже тухлой редьки надоел», —
взвоем и повиснем, чтоб кишела
Наша Вошь, лишившаяся тел,
на заборе, колком, как острота
(с подлым восклицанием в конце).
Реготали и в одну субботу,
изменившись в выцветшем лице
(были доходяги — стали звери),
бросились бараком на забор
и висели, подло лицемеря:
мол, нихт шиссен, мы не вперекор,
мы позагораем с полминуты
и, конечно, слезем… Бу-га-га.
Выстрелы рукасты: никнут груды
тел заборных. Очередь крепка:
рвёт, снимая с проволоки тушки.
Для загара этот мир жесток:
от него случаются веснушки.
И теперь в заборе будет ток.
вплоть до ябед Еве, чтоб она
Адику напела, — озабочен
лагерь был, не знал покоя, á
Эти-в-Полосатом реготали
(ядовито реготали): мол,
что вы нам поделаете, али
мы всем Биркенау «Á, пошёл
он куда подальше, страх расстрела.
Хуже тухлой редьки надоел», —
взвоем и повиснем, чтоб кишела
Наша Вошь, лишившаяся тел,
на заборе, колком, как острота
(с подлым восклицанием в конце).
Реготали и в одну субботу,
изменившись в выцветшем лице
(были доходяги — стали звери),
бросились бараком на забор
и висели, подло лицемеря:
мол, нихт шиссен, мы не вперекор,
мы позагораем с полминуты
и, конечно, слезем… Бу-га-га.
Выстрелы рукасты: никнут груды
тел заборных. Очередь крепка:
рвёт, снимая с проволоки тушки.
Для загара этот мир жесток:
от него случаются веснушки.
И теперь в заборе будет ток.
