Когда холодно и когда тоскливо

Х
Ей холодно — она снимает платье.

Т
Тоскливо ей — в трамвай садится и́
покуривает густопсово; братья
и сёстры по трамваю на пути,
закашлявшись, роняют «полудеву».

Х
Сняв платье, из окна летит в сугроб;
седьмой этаж потворствует припеву
«зачем я так с собой», но из всех сдоб
снег всё ещё вчерашний: мягкий-зыбкий,
почти пружинный, и высокий, как
сама семиметровость, пусть с подсыпкой
не всё у неба было ОК (собак,
чтоб шлялись, с этажей бросали люди,
и ничего: собаки шлялись, как
новёхонькие, значит — дело в чуде:
сугроб не гроб из ДСП, не враг).

Т
Чуть полежав, чеканит шаг к казармам,
где мальчики, где весело, где, хлеб
умяв, косеют, а универсамом
манкируют — ведь гуталин свиреп:
намазал на батон, а дальше — в чрево,
дав настояться хлебу, — и в говно;
казённые, хлеб, гуталин налево
идут тоске назло. Ей так давно
не делали приятно: каждый мальчик
войдя в неё, надрывно хохотал:
«Мне завтра подыхать» и грязный пальчик
показывал: «Я буду генерал»,
и этот «генерал» её от смеха
перегибал до судорог. (А вы
так веселиться любите? От эха
веселия вы живы иль мертвы?)

Х
Путь из сугроба торен: только в прорубь,
где холод станет ею, а она
собачьей стужей обернётся. Ору
способствует, увы, нырок: волна
от ввинчиванья в нулевую воду
той, что, замёрзнув, всё с себя сняла,
изрядно обдаёт — и не кого-то
моржей, способных к речи: «Вот дела, —
кричат моржи. — Опять она». И к даме,
со дна добытой, жмутся: трутся ó
откормленными нежными телами
и слышат: «Наконец-то мне тепло».