Л-1
До чирьев замусоленное слово,
которое ни вслух, ни на письме
не выговорить. Это же щеглово
самодовольно трелить в уреме,
в которой наконец-то, ах, рябина,
поспела, ах, ах, красным налилась:
до гробовой доски (де, и кончина —
щегла или рябины? — нашу связь
не оборвёт); завяли помидоры
(уже прошла?); так зла, что и козла
(бывает, да); несчастная (раздоры?);
не первая, но с первого (была
на юге, загорала, а тут сволочь
ужасно косолапая к воде
всех засыпая, мчалась… Мой Сцеволыч!
Сцевóлой папу звали… Не к беде,
но к счастью — счастью-счастью! — поглядела
на увальня, — и всё, готова, мой).
Жаль, анаграммы нету (обалдело
узнал вчера). Облю́вь? Моя — немой.
.
(Сцеволыча, к несчастью, звали Муций.
Он палец ей отрезал, а не прядь, —
вот вам и «он не может без поллюций,
когда я рядом», — чтобы деньги снять.)
Л-2
Как там у Пастернака… «все береты»?
«Беретты» все, наставленные нá
прельстителя, бессильны: доктор Греты
уже не переносит: та скудна,
душна, мелка и, в общем-то, хабалка.
А доктор был слепым: гормон взыграл,
и он ослеп. Пускай, ему не жалко…
Гормоном этот чувственный аврал,
.
пожалуй, обзову. Собаку — Жучкой.
Бедняжкой — Гретхен. Фауста — козлом;
роман его, влеченье это, — случкой.
Инкретом — это слово, не теплом.
Л-3
Когда я уходил к случайной блузке,
ты спрашивала: «Чтó, и это всё?»
И спрашивала: «Эта… златогузка,
надеюсь, златоглазка? Но — чутьё?
Что с ним у этой новой твоей… птахи?
Оно ей не сказало, что ты не?»
И спрашивала: «Номер её бляхи?
У шлюх есть бляхи, не внутри, вовне».
И слово это — называла. Смела —
оно — твоё. Хлестала по лицу.
Я уходил белей стихов и мела.
И возвращался, не тая рысцу. 
