Подохнуть тут, не корча бегуна…
Дружок, заложник, не спеши, не на…
до штурма умирать — загнись во время,
ещё до света, в пять, когда, зверея,
спасители из танка саданут.
Ну в самом деле, как ещё «редут»
с заложниками взять… Ага, пожаром.
Залепят зажигательным и даром —
не потеряв своих, вас положив, —
нас перережут, сделав перерыв
в спасительной стрельбе по нам из танка:
вам жареным поможет валерьянка,
отребью, нам, достанутся ножи.
Вот так ты и спасёшься. Не смеши:
не выживет никто, но всё же… Всё же
заветный час освобожденья лёжа,
пожалуйста, встречай: глазами в пол.
Зачем тебе добрейшая из зол:
спалённые глазёнки даже мама
чужими назовёт, тебя упрямо
«каким-то» называя, не тобой:
«Какого-то подсунуть, боже мой,
убитой горем маме захотели…»
Как хорошо, что трупы не свирели:
не говорят, а то б ты насвистел
взахлёб, недоуменно про обстрел.
Дружок, заложник, не спеши, не на…
до штурма умирать — загнись во время,
ещё до света, в пять, когда, зверея,
спасители из танка саданут.
Ну в самом деле, как ещё «редут»
с заложниками взять… Ага, пожаром.
Залепят зажигательным и даром —
не потеряв своих, вас положив, —
нас перережут, сделав перерыв
в спасительной стрельбе по нам из танка:
вам жареным поможет валерьянка,
отребью, нам, достанутся ножи.
Вот так ты и спасёшься. Не смеши:
не выживет никто, но всё же… Всё же
заветный час освобожденья лёжа,
пожалуйста, встречай: глазами в пол.
Зачем тебе добрейшая из зол:
спалённые глазёнки даже мама
чужими назовёт, тебя упрямо
«каким-то» называя, не тобой:
«Какого-то подсунуть, боже мой,
убитой горем маме захотели…»
Как хорошо, что трупы не свирели:
не говорят, а то б ты насвистел
взахлёб, недоуменно про обстрел.



























