Биркенау

Скорый, а весёлый — ужас, шаг
в баню. Им вскричали: «Нуте-с, мыться.
Вы, должно быть, грязные?» — «Точняк, —
бил вагон в ладони, — как копытца
у баранов после резки горл».
Гомоня, довольный, строем, с левой,
с песней в мыльню, теребя глагол
«мыться» на вагон ладов, за девой
беленькой, но милой — ужас, пёр
весь телячий, весь товарный, резво
нёсся, «мыться, мыться!», а вечор —
весь вагон кончался, как от взреза
горла, если б только весь вагон
был с одною глоткой… «Виновата! —
извинялась дева. — Миль пардон,
человеки. Пива-оранжада
после бани уж не ждите, ОК?
Да и мыльня… общая». — «Не страшно.
Влево, вправо да наискосок
разве что посмотрим, как на брашно,
на молодку сладкую, — вагон
хиханьки развёл. — Давайте ж мыться».
И разделся всяк. И, обнажён,
в зал вошёл. И всякий, как тряпица,
после двух глотков «Циклона Б»,
пал и не поднялся. Хохотнула
бестия: «Ну сущие ж бебе,
падкие на мыльные посулы».