Духота

Он носит перочинный нож, мамзели
как будто мерят вёрсты средь гусей,
а сами таковы, что еле-еле
проходишь мимо них, желая всей
зажёгшейся природой строчек восемь,
да в рифму, черкануть да воскричать
поэмку на манжете той, что оземь,
вспорхнув, ногой не бьёт, донской под стать,
но только ножкой о другую ножку,
да столько, сколько нужно, чтобы пасть,
лишившись всяких сил не понарошку,
в объятия избраннику. Вот сласть —
быть подле, написать, прочесть и в руки
летунью уловить! Что до чернил —
то, как и ножик, пузырёк муругих
при нём — всегда, муругими б (он мнил)
такое б сочинялось на манжете,
что барышня, избранница, взлетев,
не смела б приземлиться, ибо «эти
строк восемь не дают, они на дев, —
винилась бы мамзель, — как на пичугу
воздействуют: слетала бы туда,
куда глаза глядят, а очи к югу
обращены всегда…» Но духота
сегодня такова, что нет мамзелей,
тем более гуляющих среди
гусей писчебумажных для веселий
с биеньем на лету ногами, — и
профессор, почерк чей, как кофе, скверен,
заходит в лифт и ножиком черти́т
заветное на стенке. Сивый мерин,
он в духоте не лжёт: «Я не добит».