Петрушка XXVI, или Апоплекалипсис (гиньоль а-ля рюс)
Представление действующих лиц
Здравствуйте, здравствуйте! И вот мы начинаем. И вот мы приглашаем их. Чтобы они. Повертелись тут. Похлопотали мордочками. Сострадательно поклáнялись. Чтобы вы их. Запомнили и больше не забывали. И каждую их реплику. И каждый их жест. И каждую их ухмылку. И оговорку тоже. И очевидную шепелявость. Встречали аплодисманом. Шучу. Даже не думайте. Схакеспеаре терпеть не мог, когда ладошки рвали спектаклик на части или пополам. И мы не позволим. Не в кабаке со сценой. Но в типа «Глобусе». Аплодисменты. Хва, хва, достаточно. Где-то у меня тут. Было меню. Что? А кáк? Программка? Верно, программка. Читаю. Первым на сцену вызывается… ПЕТРУШКА!
Петрушка, Помазанник Всея, корнеплод, жонглёр овном и палками, гопник с заточкой, ефрейтор, тов. майор, который пробился на Самый Верх по причинам столь ни в какие ворота и стыдным, что о них, право, лучше промолчать, чтобы не прослыть потакающей полудурью. Носит красный колпак с кисточкой, кирзу с каблуками (о, эти каблуки) и длинный накладной нос (то курносый, то прямой, то с горбинкой). Волосики — словно после провальной пересадки; на левой руке четыре пальца, а на правой ноге — шесть. Гугнивый — но лишь из-за леденца на палочке, который вынимает изо рта только для того, чтобы крикнуть, прокричать, кричать (может быть, даже от чувства). То и дело надевает на правую руку перчаточную куклу по имени Пётр Иваныч Уксусов, которая безбожно на него похожа, — и начинает очень, очень способно чревовещать… (Обращаясь к Петрушке.) А кланяться? Забыл? Бывает. Откланявшись, не уходи. Стой тут. Истуканом. Нужен ты тут. Без тебя тут ничегошеньки не.
ПЕДРИЛЛО! Давай сюда, милый. Педрилло, неотрывная тень и забавник при Петрушке и Анне Иванне, не кривляется, не передразнивает и не переиначивает, почему-то не боясь Нерчинска. Но может и без «не».
А теперь — МЕДВЕЖИЙ ВОЖАК. Я сказал: Медвежий Вожак! Чувак при Петрушке, пляшет не хуже медведей, когда надо сгладить неловкий момент (например, открытие ядерного чемоданчика и манипуляции пятипалой рукой в опасной близости от Красной Кнопки), увы, бессловесен, потому что, как и всем здешним бессловесным, ему его того. А нечего, скажу я вам, ЕГО МЕДВЕДЯМ ПЛОХО ТАНЦЕВАТЬ. Да.
ШАРМАНЩИК, ко мне! Шарманщик, при Петрушке, любит и знает Boney М и др. ужасную музы́ку; разумеется, бессловесен.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ! Вот он. Ах, какой импозантный. Тоже при Петрушке, для поручений наиважнейшей первости, бессловесен.
КАЖДАЯ! Каждая-то она, конечно, Каждая, но зато при Петрушке, готовит шницели, каши, коктейли и дегустирует их, бессловесна. А ещё лечит очень народными средствами.
ДВОРНИК! Всё время метёт, всё время поглядывая дверным глазком в зенице ока (ну не «кормушкой» же) на всё и вся. Кстати (ни к чему не обязывающее наблюдение), если из Дворника, Каждой, Фельдъегеря, Шарманщика и Медвежьего Вожака составить колонну по одному и попросить её повернуться в вашу сторону на три четверти, сделав умиротворённые лица, колонна живо напомнит вам печально небезызвестную картинурепина «М., Э., Л., Т. & некто пятый, но не Ганди». (Обращаясь к Дворнику и Ко.) Нет, нет! Вставать так, как я только что мечтал, не надо! Вернитесь на свои места, пожалуйста. И кланяйтесь, кланяйтесь, зрители это обожают.
ЖМУР! Эй, кто-нибудь, принесите Жмура, если он сам не в силах. Спасибо. Как видите, во гробе, убитый надсмотрщик, надзирающий за всем сущим.
КОМЕНДАНТ! Вот кого надо бояться. Это вам не клоуны, которые уже вылезли на эту святую сцену. Комендант! Зоны, распределяет наряды и вообще кардинал, чей цвет очевиден (просто взгляните на его ватник).
ПОПКА! Попка нашей Зоны, постреливает, уловив в жесте Петрушки команду, а в слове, даже невысказанном, Коменданта насупленность.
ФЕЛШЕР! Разумеется, всея Зоны и, разумеется, колет.
ПОНЯТОЙ! Впрочем, их двое. Где-то сказано, что положены. Вот они и.
ЗАСАДНЫЙ ПОЛК! Покажись-ка, но не весь, а краешком. Вот так, вот так. Достаточно. Вонючие такие. Это вакса. Засадный Полк им. ЗВЦиО, выглядывает, потому что как такую прорву спрячешь за кулисами!
ПОДДАННЫЕ! Нет-нет, не надо вам лезть на сцену, стойте там, где стоите. Пожалуйста. Пожалуйста. Все Подданные из телефонного справочника, с самыми разнообразными фамилиями.
ХОР! Не такой уж большой, поэтому прошу сюда. Хор быдлочерни, который можно не слушать, вопя из зала: «Заткнитесь, пшли отсюдова!», бросая в него если не топоры/камни, то протухшую картошку, ещё один наш овощ; но поёт неплохо, сами убедитесь. Схакеспеаре, который, в отличие от меня не додумался, грызёт ногти. Представляете, какой они нынче длины… Ну и кто бы не стал такие грызть…
ЧУВАК С СЕМЁНОВСКОЙ! Понятия не имею, кто и что, но пусть пока будет и пусть пока выйдет. Димон, поклонись зрителям. В общем, сей Чувак с Семёновской, если что, может поднять семёновцев. Как видите, волосатый, похмельно смурной, но, если тут же налить, деятельный-деятельный. Я это знаю, я это проверял. Мы с ним это не раз проверяли.
А также… приглашённая звезда… по имени БЕННИГСЕН! Прошу сюда, енерал! Ко мне поближе, если не боитесь испачкаться… Не надо, не надо ручкаться с Петрушкой. Короче, это и есть Беннигсен. Он, конечно, со приспешниками, но их я пока звать сюда не хочу (да и стану ли…). Сброд и кучка. А тут и так не продохнуть от действующих л. Что за фамилия такая? — А я и сам не знаю, просто пришла в голову. Если хотите, можете звать его Нкушнекалне… или Фенапр… или Я-Просыпаюсь-В-Холодном-Поту. А мне почему-что полюбилась э́та нелепость: Беннигсен.
А теперь, дамы и господа на сцене, общий поклон! Ниже, пожалуйста. Ещё ниже. Бессловесные тоже кланяются. Мерси бьен. Свободны. Нет, нет, кроме тех, кто нужен здесь и сейчас.
One way ticket
Согласитесь, начало выглядит многообещающе, даже миленько, если только вы не считаете, что убогая ДСП-копия амфитеатра «Глобус» им. Пожара 1613/1812 гг. посреди Зоны — это моветон. Считаете (я тоже)? — ну и ладно. Они сделали это, они сделали это из любви к важнейшему из искусств в… нервные времена, и бог с ними, пусть себе… театральничают, если им приспичило… Итак, в зрительном зале амфитеатра антоновке упасть решительно некуда: и сидячие, и стоячие места заполнены недоумевающими списочными людьми из телефонного справочника (а то и не одного). Сегодня 29 февраля, сейчас 10:00, представление утреннее, десятикопеечное, без буфета и караоке-певички под мороженое в стальных креманках, а Фельдъегеря́ нагрянули к будущим зрителям (они же Подданные) за три минуты до третьих петухов, которых хватило, чтобы поставить на уши весь дом и вручить именной билет, подписанный самим Петрушкой XXVI, на «умопомрачительное лицедейство свежайшего Схакеспеаре — если, конечно, в последний момент его не заменят на что-нибудь другое». «Схакеспеаре? — фыркает, ухмыляется, бьёт себя по ляжкам публика. — Кто такой? Тощища! Лучше бы Карандаша, клоуна, жирной выпивкой заманили! А я всегда хотела насладиться этим Вильямом!..» Убранство сцены — сдержанное, можно сказать протокольное: трибуна впереди, сзади по обе стороны от неё — столы с теми, кому положено; на столaх многочисленные (по три, наверное, на каждого сидящего) графины с (надеемся) водой, гранёные стаканы (по одному на столе)… и всё, если не считать белую скатерть по правую руку от докладчика и красную — по левую. Ну а докладчик, разумеется, во всём синем, и даже колпак такой васильковый, что хочется сорвать его, искромсать ножницами и составить из него изящный букет не без усатых стебельков ржи.
ПЕТРУШКА (выскакивает стремительно, и вот он уже на трибуне. После многозначительной паузы). Молчать! Молчать, сволочи! Я уже тут и сейчас как задвину! (Зал затихает и прячет не только глаза, но и всего себя — забиваясь в уголки лавок и сплачиваясь в тугую стоячую массу, которую теперь если и разделишь, то только бензопилой «Дружба».) Со «сволочами» я пошутил. Великодушно простите дурака. (После примирительной паузы.) Чего молчите? Почему не аплодируете? (Зал впадает в аплодисман настолько яростный, что Петрушка вынужден кричать.) Аплодировать!.. я говорю, аплодировать положено так долго, пока у кого-нибудь не отсохнут руки!.. Но и тогда!.. даже с отсохшими руками дóлжно аплодировать до посинения, потому что!.. я говорю, потому что первый бросивший аплодировать будет мною замечен и отправлен в Нерчинск!.. в Нерчинск-Нерчинск!.. В котором — что?.. в котором кипит, срывая клапана, жизнь и гладиолусы в петлицах околоточных!.. потому что она и они всюду, куда дотянулись мои руки!.. и дошагали ноги моих солдату́шек!.. Знаете ли вы что!.. я говорю, известно ли вам, что в последний раз тут аплодировали трое суток кряду?.. Я уходил на обед, на послеобеденный сон, на ужин, на оперу, на приём с артисточками-певичками, на 8-часовой ночной сон, на завтрак, на полдник!.. а вы всё бисировали и бисировали свой стоический аплодисман!.. Вы такие душки!.. (Даёт замысловатую отмашку, и зал мгновенно заученно затихает [скорее всего, это плакаты… это на плакатах, которые есть во всяком присутственном месте, рассказывается, что значат эти жесты; вот почему сей язык жестов доступен всем и каждому].)
Итак, сегодня 29 февраля, и это — 61-е Торжественные проводы в Нерчинск! То есть вот почему некоторые из вас держат в руках плакаты «Нерчинск — город мечты», «Нерчинску — только лучших» и «Нерчинск — навсегда».
А теперь следите за руками и ногами. (Поднимает над головой левую руку.) Четыре пальца. Видите? А сколько должно быть? (Робкий ответ из зала: «Четыре?») Золотые слова. И знаете, почему они, как абрикосы? Потому что всякий Подданный, если он настоящий Подданный, а не профурсетка, отдающаяся врагам за обгрызенный эклер, должен попробовать, каково это лишиться пальца просто так, а не в Столетней войне, не в Битве на Калке, но наконец-то отыскав подходящие для отсечения этой мелкой конечности топор и колоду. Понимаете?
ХОР (приплясывая). Понимаем. Понимаем. Ещё как понимаем. Не можем не понять.
ПЕТРУШКА. Аминь. А теперь я по традиции покажу вам свою достославную правую ногу (стаскивает с неё кирзовый сапог), на которой… на которой шесть пальцев, что должно быть и станет нормой. (Показывает ногу.) Видите мой шестой палец? Вот он, с кроваво-красным педикюром.
ХОР (приплясывая). Видим. Видим. Видим. Ещё как видим. Не можем не видеть.
ПЕТРУШКА. Аминь. Вы думаете я его пришил, чтобы выпендриться? А вот и нет. А вот и фигушки.
ХОР. А вот и нет. А вот и фигушки, фигушки, фигушки.
ПЕТРУШКА. Я, Помазанник Всея, таким уродился. И это значит, что шесть пальцев на правой ноге должны стать Сорокинской Нормой.
ХОР (приплясывая). Нормой. Нормой. Володичкиной Нормой.
ПЕТРУШКА. Точно. И это значит, что всякий Подданный должен и обязан…
ХОР. И обязан, обязан, обязан, бесконечно и по гроб жизни.
ПЕТРУШКА. Аминь. Точняк. И обязан пришить себе шестой палец, купив палец своего размера, вида, пола и цвета в магазине «Трофеи Столетней в. и Битвы на Калке». Пришить сам, суровой-суровой ниткой и без наркоза. Быть посему.
ХОР (приплясывая). Быть посему. Посему, посему. Быть посему. Посему, посему быть, быть. Быть. Опа. Опа.
ПЕТРУШКА. В общем, хрен вам по всей морде, а не Схакеспеаре. (Аплодисменты.) Обещал подлый Вильям, да не успел, о чём доложил в слезливой писульке, пришедшей только что из болотистых садов к югу от Мейден-Лейн, что в Сáутуарке, местечко Лондóн. Посему хвалёный Вильям будет наказан. (Аплодисменты.) «Новичок»!.. да будет нам в помощь, а ему, собаке, в репрессалию. (Аплодисменты.) И даже аванс назад не попросим! (Бурные аплодисменты.) Ах, да: наше вам с кисточкой. (Снимает колпак, чтобы помахать им.) О господи, почему-то синий… Подайте-ка мне любименький красный. (Подают красный колпак.) Совсем другое дело, правда же? (Аплодисменты.) И нос красный подайте, но только курносый. (Подают.) Так-то лу…
ПЕДРИЛЛО (прервав Петрушку, встав рядом с трибуной на стул). Про Схакеспеаре это я сымпровизировал, взойдя на трибуну. Ей-богу, никакого Схакеспеаре, пока я здесь, тут не будет. Клянусь вам его (показывает на Петрушку) мамой и рву на груди тельняшку. Только через труп вот этого (показывает на Петрушку). Ибо он — не этот, а Схакеспеаре, — как и его жёнка, гадит, гадит, гадит и не освящён никаким нашим вековым обычаем. Вот если бы мы его, а не Масленицу на Масленицу сжигали, то — конечно, со всем нашим хлебосольством. Но нет! Брезгует нами! Уж мы его упрашивали, уж мы его заманивали, уж мы его полароид-фотками Алёнушки заваливали! Не хочет к нам! Говорит: ну сожжёте вы меня, и какой мне с этого толк! Толк ему, английской бульдожке, нужен! Не может, овчарка, без толку! Даже за немыслимые косые и куски! А книжки его мы, увы и ах, уже все-все сожгли! И теперь жжём «Арифметику» Магницкого и «Родную речь» Вайля с Генисом! Так получи же от нас, крепкоголовый Вильям, целую упаковку крема для притираний дверных ручек, собака Схакеспеаре, сэр!
ПЕТРУШКА. А ведь хорошо сказано. И ведь ни одного хлопка. (Аплодисменты.)
ПЕДРИЛЛО. В общем, согнанные в эти святые стены Подданные зэки на «А», «Б», «В» и другие буквы, не видать вам «Генриха VI», в коей Генриха этого — того, да по приказу самого Эдички. А будет тут один сплошной Процесс типа процесса Промпартии. (Аплодисменты.)
ПЕТРУШКА (поёт). Sunny! Yesterday my life was filled with rain
ПЕДРИЛЛО (подхватывает). Sunny! You smiled at me and really eased the pain
ХОР (приплясывая). The dark days are gone / And the bright days are here / My Sunny one shines so sincere / Sunny! One so true, I love you…
ПЕДРИЛЛО. Спешу сообщить вам, что его благородие Петрушка XXVI, Помазанник Всея, корнеплод и прочая, и прочая, при исполнении песни «Сани» лишь безучастно открывал рот, из которого не извлекалось ни единого звука, ни одной ноточки. Более того, когда, вторя пустоте изо рта его благородия, клоун Педрилло, то есть я, взвыл свою партию, напугав Помазанника, последний начал пинать его всеми двумя ногами, в результате чего и нанесённых побоев я не уверен, что указанный Педрилло, то есть я, сможет продолжить свой ангажемент в театре «Глобус на Зоне», несмотря на неслыханные деньги, уплаченные ему, то есть мне, по контракту вперёд и безотзывно.
ПЕТРУШКА. Спешу донести до вас, что прикреплённый ко мне Педрилло, пристально наблюдающий за Помазанником Всея, то есть мною, пришёл сегодня без штанов, чем оскорбил ваш тонкий вкус.
ПЕДРИЛЛО. А я спешу и падаю отрапортовать вам, что его благородие Помазанник, который приставлен ко мне по долгу моей нелёгкой службы, вусмерть пьян, что нельзя не заметить, ибо он а) выступает заплетающимся языком и б) то и дело валится с ног, причём вовсе не от усталости. Ну а сам я безупречен. Эй, кто-нибудь, принесите мне галифе, потому что я и впрямь без штанов, потому что, как всегда, подняли с постели, торопили, стояли над душой, подгоняли пинками. А этому (показывает на Петрушку) принесите накатить. Авось поможет. Хоть падать перестанет. И драться ногами.
ДВОРНИК. Вот этот (показывает в зал) не аплодировал вообще. Слышь, ты, руки за голову в замок возложи (до десятка, не меньше, человек кладут руки за голову), чтобы тебя взяли на заметочку. (Аплодисменты.) То есть ручонки-то он, конечно, поднял, но звука они не производили ни малейшего (аплодисменты), потому что или, простите меня за сильное слово, фронда, или уснул, сквернавец. (Аплодисменты.) А этот (показывает в зал) не донёс на него, хотя скептически на него посматривал, не слыша хлопков. Руки за голову возложи (до десятка, не меньше, человек кладут руки за голову), чтобы тебя не перепутали с фрондёром и засоней. (Аплодисменты.) Прошу вас, товарищи, принять меры. (Аплодисменты.)
ЖМУР (восстав во гробе). Я не понимаю, как при такой дисциплине и вопиющей фронде во время глубокого зажигательного выступления Помазанника Всея, которое надо изучать и цитировать, цитировать и ещё раз цитировать, вы собираетесь идти на Берлин и высадиться в Лондóне?!
ПЕТРУШКА. Это ко мне вопрос? (Аплодисменты.)
ПЕДРИЛЛО. Благородие, можно мне вякнуть? (Петрушка машет рукой: давай уже.) Спасибо. Спасибо большое за критику, критику содержательную и глубокую, как… Не Помню Название Впадины… в каком-то море-окияне. (Аплодисменты.)
КОМЕНДАНТ (кричит Попке на вышке). Попка, вот этих двоих, на которых указал его превосходительство Дворник, на выходе из амфитеатрика того, ага?
ПОПКА. Ага.
КОМЕНДАНТ (кричит Понятым). Господа Понятые, будьте готовы. Эти двое попытаются бежать, они склонны. Будьте свидетелями их трусливого, но решительного побега.
ПОНЯТЫЕ. Ага.
КОМЕНДАНТ (кричит Фелшеру). Мусью Фелшер, если Попка кого недострелит, уколите того, чтобы всё было чики-пуки, ни один комар не подточил и ни одна экспертиза не установила.
ФЕЛШЕР. Ага.
ПЕТРУШКА. Спасибо, мои Подданные. (Аплодисменты.) А теперь, когда мы разобрались с «Разным», позвольте мне…
ПЕДРИЛЛО. Или мне. Кому вы позволяете больше и с удовольствием, его Подданные? (Аплодисменты.) Кому вы доверяете искренне и от души? (Аплодисменты.) Кто для вас Отец Родной, а кто — Отчим Говённый? (Аплодисменты.) Кто всегда готов ораторствовать так, что тотчас хочется жить-и-трудиться, а кто гугнивит, не вынимая изо рта чупа-чупса в виде двуглавого шарика? (Аплодисменты.) Кто говорит от души три часа без антракта, а кто читает по бумажке, запинаясь и запивая водкой из графина, в котором будто бы вода? (Аплодисменты.) Кто режет правду-матку, а кто и нашим и вашим? (Аплодисменты.) Кто демосфен, а кто так, обама какая-то? (Аплодисменты.) Кто слово держит, а кто с три короба? (Аплодисменты.) Кто чтёт обычаи Битвы на Калке, а кто миндальничает? (Аплодисменты.) Кто сбросит на них, не сомневаясь, а кто испугается острой лучевой своей мамы, которая, в отличие от, не успеет под землю, потому что старенькая и вообще прокляла? (Аплодисменты.)
ХОР (Петрушка и Педрилло приплясывают). Hey hey hey / Hey hey hey / Hey hey hey
ПЕТРУШКА (поёт). There lived a certain man in Russia long ago
ХОР (Петрушка и Педрилло приплясывают). He was big and strong, in his eyes a flaming glow
ПЕТРУШКА (поёт). Most people look at him with terror and with fear
ХОР (Петрушка и Педрилло приплясывают). But to Moscow chicks, he was such a lovely dear // He could preach the Bible like a preacher / Full of ecstasy and fire / But he also was the kind of teacher / Women would desire// Ra-Ra-Rasputin, lover of the Russian Queen / There was a cat that really was gone / Ra-Ra-Rasputin, Russia’s greatest love machine / It was a shame how he carried on…
ПЕДРИЛЛО. А вот плясать умеет. (Поёт.) Ra-Ra-Rasputin.
ПЕТРУШКА (трясёт над головой толстенным телефонным справочником). Я по свету немало хаживал, и это не что-нибудь, а самые справедливые и неподкупные данные изо всех возможных. Телефонный справочник города Третьеримска, (поёт) ненаглядной моей столицы, Третьеримска, который мой… Допустим, у Подданного есть телефон, номер которого теперь доступен всем и каждому. И эти беспокойные души, все и каждый, звонят Подданному в ночи, чтобы сказать ему что-то очень важное: например, как они недовольны его нелепым поведением, потому что он до сих пор не сдал ни копеечки на создание изделия возмездия — 3.0, нашего ненаглядного вундерваффе, без которого ни на Берлин не выйти, ни в Лондóне массово высадиться. И что отныне ему лучше не появляться на улицах Третьеримска, во всяком случае без охраны, хотя и она не лекарство, потому что дома у нас кирпичные, а ветра у нас налётные, и кирпичи то и дело срываются с насиженного места, то и дело упадая на. И не ответить Подданный не имеет права, потому что телефон — вот он, тут, в этой книжуле, пропечатан. Но не все это ещё поняли, не все ещё отвечают в ночи и даже слушают, чтобы потом делать так, как подсказали звонившие в ночи. Вот почему мы пригласили вас сюда, мои Подданные.
Кстати, если бы тот, кому звякнули за полночь, любезно взяв трубку, столь же любезно подошёл к окну, то увидел бы Подданного (а то и группу неравнодушных Подданных), который стоит под его окнами и смотрит в них пристально-пристально, не отнимая от уха трубки и шевеля, шевеля губами… К счастью для зáмершего у окна, я читаю по губам: «Ну чё ты молчишь, а, враг? Ну скажи, скажи, захребетник, как ты презираешь свою Родину, на которую тебе не то что пачки жалко, но даже копеечки. А ведь аппарат для вундерваффе, который стоит в твоём НИИ на каждом этаже, в каждом отделе около каждого туалета, даже копеечки принимает и так рад им, что каждому копеечнику дарит подарок: пирожок с гвоздями и пожеланием на бумажке “сдохнуть до этого НГ от жадности, но от глиобластомы”. Шайтан, ты шайтан. А ведь потом, когда мы войдём в Берлин всем Ореховом-Борисовом и высадимся в Лондóне всеми Лужниками во время виктории «Спартака», ты… совсем уж неприличное слово, надо приказать, чтобы с сегодняшнего дня не употребляли… ты и в Митте на автобусе смотаешься, чтобы переспать с дешёвой проституткой, и в Блумсбери автостопом съездишь, чтобы расплакаться в Британском музее над каким-нибудь мраморным вымыслом, не так ли, пёс?»
Вот я и спрашиваю, с какой буквы начнём?
ПЕДРИЛЛО. Может быть, с «Н», благородие? Ибо Нерчинск.
ПЕТРУШКА. А чего, Педрилло дело говорит, даром что балаболка. Нуте-с, Подданные, кто тут на «нэ», ручонки в пионерском приветствии вскинули-ка… Вон вас сколько хороших, но без красных галстуков… Но начнём всё равно с «М», потому что Подданных на «нэ» — да сразу в Нерчинск, это как-то простосердечно, не находите?..
Что же… открываю книжку на «мэ»… Читаю… С начала читать или откудова глаз захочет? Значит, с «А»… «Аахов, тел. 123-45-67». Есть тут таковский? Не может не быть, билетики всем разосланы, не прийти не мог, ибо чревато. Алё, Аахов. Где вы, милый Аахов. Ах, вот он вы какой. Выше ручку, Аахов! Пусть все видят, какие они, Аааховы. В своё оправдание имеете что-нибудь вякнуть, а, Аахов?
ААХОВ. Слушаюсь!
ПЕДРИЛЛО (передразнивая). Слушается он.
ДВОРНИК. Не слушается он, я за ним с самого начала наблюдаю. Сразу в него почему-то глазами впился. Очень он мне показательным показался. А тут и вы, ваше благородие, с него начали. Ведь это знак, да. Конечно, знак. Не может не быть, чтобы не знак. И теперь ты, Аахов, или пропадёшь — или на повышение как рванёшь… Потому я завидую тебе, Аахов, чёрной завистью, и не завидую тебе, Аахов, завистью белой… Или наоборот. Не помню, а суфлёра нет.
ПЕТРУШКА (поёт). He’s crazy like a fool
ХОР (подхватывает). Wild about Daddy Cool // Daddy, Daddy Cool / Daddy, Daddy Cool
ААХОВ (поёт и пляшет). I’m crazy like a fool
ХОР (подхватывает). Wild about Daddy Cool // Daddy, Daddy Cool / Daddy, Daddy Cool…
ПЕТРУШКА. Дворник, и что вы предлагаете?
ДВОРНИК. Даже не выслушав Аахова, тел. 123-45-67, отправить в Нерчинск?
ПЕТРУШКА. Проголосуем же.
ПЕДРИЛЛО. С помощью лототрона! При содействии лототрона! Лототрон на сцену! Я, чёрт возьми, требую!
ПЕТРУШКА. Ну выносите же этот лототрон. Он же, чёрт возьми, требует. (Выносят лототрон, спрашивают куда поставить.) Никуда не ставьте. Я не знал, что он такой большой. Он же меня затмевает. Уносите свой лототрон. А мы как-нибудь шапкой обойдёмся. Есть у кого ушанка? Подать сюда ушанку и десять бумажек, на девяти из которых написано «Нерчинск», а на одной — «Генерал-губернатор Берлина и Лондóна». (Приносят шапку.) Хорошо встряхнули? Не хочу, чтобы Аахов вытянул не ту бумажку. (Валятся на колени с шёпотом: «Очень хорошо встряхнули, благородие».) Молодцы, идите и скажите Каждой, чтобы напоила вас «Маргаритой». Каждая, «Маргаритой», слышишь? (Каждая кивает.) Но доставщиков шапки всё равно выслушай: вдруг у них на «Маргариту» аллергия. (В сторону.) На цианистый у всех аллергия. Только, говорят, (поёт) Ra-Ra-Rasputin пил — и ничегошечки. Фелшер, присмотри за ними.
ФЕЛШЕР. Ага.
ПЕТРУШКА. Кто тянет первым? Зачем унесли лототрон? Мы бы сейчас с его помощью выяснили, кто тянет первым…
ПЕДРИЛЛО (передразнивая). Никто не тянет первым. Первый, он же, последний, тянет первым.
ПЕТРУШКА. А, точно. Аахов. Помню Аахова. Хороший был телефонный номер, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Легко запоминается. Аахов, тяни первым, так и быть.
ААХОВ. А можно последним?
КОМЕНДАНТ. Не перечить.
ААХОВ. А хотя бы вторым?
ПЕТРУШКА. Хорошо. Педрилло, вытяни первым, а потом Аахов.
ПЕДРИЛЛО. Слушаюсь. (Вытягивает. Сокрушённо молчит.)
ПЕТРУШКА. Чего?
ПЕДРИЛЛЛО. Вот за что мне это?
ПЕТРУШКА. Нерчинск? Он по тебе давно плачет. Хочешь я смилостивлюсь, и мы сейчас во второй шапке разыграем, как ты туда отправишься: а) на своих двоих и в издевательских кандалах, б) то же самое, но сначала на морде выжжем пару знаков, от которых всем будет тошно, в) то же самое, но оплатим дорогу из расчёта километр — копейка, г) то же самое, но после Люберец поедешь на такси, д) то же самое, но сначала заедете в Серпухов, чтобы ты с полгодика, пока у нас весна-лето, посидел в местной тюрьме, е) то же самое, но после Серпухова снова свои ходом, чтобы не добраться, потому что утонуть в распутице лучше, чем загибаться в Нерчинске, хоть и вороватым бухгалтером… Пункт «е» будет утроен в бумажках, потому что я когда-то ценил тебя, сволочь каторжная.
ПЕДРИЛЛО. Спасибо, благородие, но вынужден отказаться: я вытянул генерал-губернаторство в Берлине и Лондóне.
ПЕТРУШКА. Ах.
ХОР. Ах, ах, ах, прости, Аахов.
ПЕТРУШКА. Извини, Аахов, но так получилось. Это судьба, Аахов. Перестань плакать, Аахов. Ну что ты как маленький, Аахов. На такси хочешь? Или с ветерком на санях? (Поёт.) Sunny! Yesterday my life was filled with rain. Такси до Нерчинска не доедет, но пусть хотя бы попробует. Комендант, нытик — ваш.
КОМЕНДАНТ. Каждая, ко мне. (Подошедшая Каждая показывает Коменданту бумажку. Комендант читает.) «Слушаю, мусью Комендант». Собери Аахову в дорогу покушаньки. (Здесь и далее Каждая пишет и показывает написанное Коменданту. Комендант читает.) «Так съедено же всё. Что я ему соберу?» Отними у своих собак. «Есть оставить собачек сегодня голодными».
КОМЕНДАНТ. Фелшер, ко мне.
ФЕЛШЕР. Ага.
КОМЕНДАНТ. Уколи его, чтобы не рыпался.
ФЕЛШЕР. Пошёл колоть. (Пошёл колоть. Колет.) Уколол! Не рыпается!
КОМЕНДАНТ. Понятые, ко мне.
ПОНЯТЫЕ. И так знаем: вынести на носилках, как индийского пашу. Есть вынести. Опахала нужны?
КОМЕНДАНТ. Я же сказал: как индийского пашу.
ПОНЯТЫЕ. Значит, пойдём сейчас и купим.
КОМЕНДАНТ. Чеки принесите. Попка, не спишь?
ПОПКА. Как не спать, ваше превосходительство.
КОМЕНДАНТ. Просыпайся. Когда Понятые понесут тихого Аахова на носилках, словно он индийский паша, пожалуйста, не стреляй. Это не побег. Это судьба. Дай им донести носилки до такси, а потом, когда такси отдалится на пару вёрст, — хоть расстреляйся, и пусть путь перед такси украсится палыми воронами.
ПОПКА. Вóронами или воронами?
КОМЕНДАНТ. Да хоть страусами.
ПОПКА. Они у нас не летают.
КОМЕНДАНТ. Аахов, ко мне.
ФЕЛШЕР. Он в отрубе, ваше превосходительство.
КОМЕНДАНТ. Вижу. Просто проверил, хороши ли у тебя уколы. Медвежий Вожак, ко мне. (Медвежий Вожак подходит.) Хотел попросить тебя сплясать что-нибудь для Аахова, так сказать, напоследок, но теперь ему не до этого. Извини, что отвлёк. Свободен. Вали. Шарманщик ко мне. (Шарманщик подходит.) Пожалуйста… мы же люди… сопровождай вынос носилок со спящим индийским пашой Ааховым чем-нибудь пафосным. Например, вот этим (поёт): Ла ла ла ла ла / Ла ла ла ла / Ла ла ла ла ла / Ла ла ла ла // By the rivers of Babylon
ХОР. Where he sat down / And there he wept / When he remember Zion…
КОМЕНДАНТ. Понял? Проникся? Нот нет. Подберёшь? (Шарманщик кивает.) Кыш отсюда. Жмур, ко мне.
ЖМУР (восстав во гробе). К вам не могу, но могу отсюда.
КОМЕНДАНТ. Ляпни что-нибудь по случаю проводов Аахова, первого на «А», в Нерчинск. Ляпни одновременно трогательное, чтобы вошло в анналы, и такое, чтобы эти (показывает на Подданных в зале) содрогнулись.
ЖМУР. До встречи в Нерчинске, брат Аахов.
Зал, содрогнувшись, аплодирует долго и чувственно, пуская вавилонские реки слёз. Аахова, первого сегодня на «А», выносят, словно индийского пашу, на носилках. Кто-то, кому не давали слова, а значит — ему это аукнется, читает навзрыд вещицу, которая рвёт душу: «Меня проносят на слоновых / Носилках — слон девицедымный. / Меня все любят — Вишну новый, / Сплетя носилок призрак зимний…»
ПЕТРУШКА. А вот это ты зря, чувак с поэзой во рту. Как фамилия?
ПОДДАННЫЙ (подавившись прощальным стишком). Аббов, ваше величество, сэр.
ПЕТРУШКА. Аббов, Аббов… Надо же. А ведь ты, брат, на «А» в этой книжке (трясёт над головой телефонным справочником) следующий. Бывают же такие удачные совпадения… То есть молчи ты, или выкаркивай что-то якобинское, всё равно бы попался.
АББОВ. Я всегда второй, и мне всегда не везёт, ваше величество, сэр.
ПЕТРУШКА. И вот ты наконец решил всплакнуть об этом.
АББОВ. Типа того.
ПЕТРУШКА. То есть тебе хотелось быть первым?
АББОВ. Хотелось немного везения, а оно опять ускользнуло.
ПЕТРУШКА. А что если ты ещё можешь быть первым?
АББОВ. Я бы всё отдал за это, ваше величество.
ПЕДРРИЛЛО. Помазанник, сэр, можно я сделаю ваш замысловатый жест имени Кровавого воскресенья, и Попка снимет его первым же выстрелом? Или вторым, если первый не повредит жизненно важный орган.
ПЕТРУШКА. Это ты подвох, что ли, в моём заигрывании с уважаемым Аббовым уловил, неуважаемый с неудобь сказуемым именем?
ПЕДРИЛЛО. Типа того.
ПЕТРУШКА. Никаких подвохов, нелепый шут! Фельдъегерь, к ноге! (Подскочившему Фельдъегерю.) Голубчик, быстренько верни мне сюда Аахова, даже если он уже на полпути к дивному Нерчинску. Будет сделано? (Фельдъегерь кивает.) Пшёл за Ааховым, скотина. (Фельдъегерь исчезает.) Нерчинска, не боишься, невезучий Аббов?
АББОВ. Не боюсь, ваше величество. Первый ничего не боится.
ПЕТРУШКА. Хорошо, хорошо, хорошо сказано. Всем учиться таким ответам. Не хочешь ли водички глотнуть, чтобы придать очарованию момента новые нотки?
АББОВ. Глотнул бы.
ПЕТРУШКА (сделав замысловатый жест). Попка, огонь. (Попка стреляет, Аббов падает.) Фелшер, ко мне. (Подбегает Фелшер.) Удостоверься, что ему кранты.
ФЕЛШЕР. Ага. (Удостоверившийся Фелшер показывает Попке большой палец.)
ПЕТРУШКА. А мне палец? (Фелшер показывает палец Петрушке.) А то ведь сгною, если будешь забываться. Каждая, ко мне. (Каждая подходит.) Напои-ка этого моего Подданного свежей ключевой водой, подруга. (Каждая наполняет некий флакон из канистры с надписью «Мёртвая вода».) У него жажда. Ему бы сейчас выпить. С мениском, с мениском, подруга, без мениска — это не питьё. (Каждая ставит Аббову капельницу с мёртвой водой.) Получается? Будет жить? Я за него что-то особенно волнуюсь… Хороший, видно, человек. (Кивнув, Каждая ставит Аббову капельницу с «Живой водой». Аббов оживает.) Привет. Как жизнь?
АББОВ. Здрасьте. Спасибо, ничего.
ПЕТРУШКА. Так на чём мы остановились?
АББОВ. Я хотел попросить у вас должность с неизбежным процветанием.
ПЕТРУШКА. А что ты умеешь?
АББОВ. Ничего.
ПЕТРУШКА. А петь?
АББОВ. Пою… в ванной комнате, когда вы мимо проезжаете или налёты.
ПЕТРУШКА. А почему, когда я мимо?
АББОВ. Вы любите выпрыгивать из трамвая на полном ходу, чтобы проинспектировать какую-нибудь квартиру по пути следования.
ПЕТРУШКА. Люблю.
АББОВ. Вот я и пою, унимая дрожь тела, которое бьётся о предметы, чем может привлечь ваше внимание, потому что предметы падают, падают, падают, производя шум, шум, шум.
ПЕТРУШКА. Да, шум — это подозрительно. Всё время хочется узнать его причину. Любопытство ли это или любознательность? Выясняется по мере взлома и осмотра квартиры. А теперь пой.
АББОВ (поёт). I Have a Dream, a song to sing / To help me cope, with anything
ХОР. If you see the wonder, of a fairy tale / You can take the future, even if you fail /
АББОВ (поёт). I believe in angels
ХОР. Something good in everything I see
АББОВ (поёт). I believe in angels
ХОР. When I know the time is right for me / I’ll cross the stream, I Have a Dream…
ПЕТРУШКА. Ангелов, значит, любишь?
АББОВ. Очень, особенно серафимов.
ПЕТРУШКА. Больше меня?
АББОВ. Ну что вы…
ПЕТРУШКА. И за что же?
АББОВ. Они дарят небо в алмазах.
ПЕТРУШКА. В обработанных?
АББОВ. Что?
ПЕТРУШКА. В брильянтах?
АББОВ. А… нет, не всегда и не мне.
ПЕТРУШКА. А тебе чего?
АББОВ. Мне бы дачку в Шараповой Охоте. Корнеплоды люблю. Ухаживать и убирать.
ПЕТРУШКА. Они и дачу могут?
АББОВ. Наверное.
ПЕТРУШКА. Хочешь отомстить? Есть в тебе это?
АББОВ. Мамочка очень меня за это боялась. Побьёт — и прячется. А я маленький, пятилетний, а хожу с двустволкой, заряженной красным и синим карандашами, рядом с кладовкой, пока кровь на лице и в ушах не высохнет.
ПЕТРУШКА. Ну так стрельни, не упусти момент. Попка! Обидчик! Слышь, в тебя сейчас палить будут, а ты не отвечай.
ПОПКА. Ага. А прятаться можно — или истуканом стоять?
ПЕТРУШКА. На твоё усмотрение. Немедленно принести сюда что-нибудь огнестрельное, чтобы Аббов отомстил! (Приносят пистолет.) Держи, Аббов, пистоль. Пали, Аббов, из пистоля. Пусть этот в следующий раз думает, прежде чем стрелять хорошему Подданному в висок. Давай, Аббов. Не стесняйся нас, Аббов. Мы сами никого не стесняемся, и ты не смей.
АББОВ (взяв пистолет). А ещё магазины будут?
ПЕТРУШКА. Если понравится, если будешь мазать — непременно.
АББОВ. Понравится. Мазать буду из принципа.
ПЕТРУШКА. Эй, принесите-ка не злодею, но мстителю авоську запасных обойм! (Приносят сетку с обоймами.)
АББОВ. Ах, целая сеточка… (Начинает стрелять по вышке, на которой спрятался Попка.) Попка, покажись! Не боись, Попка, я косой!
ПОПКА. Все вы так говорите, а потом шлёп — и вот ты уже восходишь в эмпирей, чьё неземное сияние слепит тебя, словно софит на допросе!
ПЕТРУШКА. Софит, Попка, только праведников слепит!
ПОПКА. Простите, благородие, я не знал!
АББОВ (вставив в пистолет третью обойму). Вышка ведь деревянная?
ПОПКА. Хуже того, из ДСП!
АББОВ. Значит, скоро начнёт крошиться, и ты вместе с ней рухнешь!
ПОПКА. И что тогда? Лежачего подстрелишь?
АББОВ. А мне сам Сам разрешил!
ПОПКА. А мне запретил отстреливаться!
АББОВ. Значит — не очень-то ты ему нужен!
ПОПКА. А ты нужен?
АББОВ. Ваше величество, я вам точно нужен?
ПЕТРУШКА. Стреляешь плохо, поёшь — душевно. (Поёт.) I Have a Dream, a song to sing… Назначаю тебя Министром Пения.
АББОВ. Вот видишь, Попка, я нужен. Спасибо, ваше благородие. Продолжать стрелять, сэр?
ПЕТРУШКА. Как хотите, Министр.
АББОВ. Есть, как хочу. Ещё пару выстрелов, и всё. Рука устала. Если отойдёт — продолжу, ибо захватывает и не отпускает.
ПЕТРУШКА. А вот и его превосходительство Фельдъегерь. (Входят Фельдъегерь и Понятые с носилками, на которых лежит Аахов.)
КОМЕНДАНТ. Представляете, шеф, Аахов всё ещё в отрубе, зато перехвачен — у сáмого Нерчинска.
ПЕТРУШКА. Повезло ему. Нерчинские бы его ни за что не отдали.
КОМЕНДАНТ. А мы бы отбили, шеф.
ПЕТРУШКА. Отбили бы, но полегли.
КОМЕНДАНТ. Полегли бы, но ведь вы воздали бы нам почести?
ПЕТРУШКА. Воздал бы, но не более.
КОМЕНДАНТ. Но ведь и не менее, шеф.
ПЕТРУШКА. Но и не более.
КОМЕНДАНТ. Служим вашему благородию! Куда девать Аахова, сэр?
ПЕТРУШКА. Верните его на место.
КОМЕНДАНТ. Лежачим?
ПЕТРУШКА. Стоячим. Прибейте к чему-нибудь, чтобы стоял. Зачем он мне лежачий?
КОМЕНДАНТ. Есть прибить к кресту. (Аахова сбрасывают с носилок и забывают о нём.)
ПЕТРУШКА. Следующим в Нерчинск… отправится… третий на «А» из телефонного справочника, потому что первый воротился, а второй стал первым и теперь Министр. Чувствует кто-нибудь себя третьим? Если чувствуйте — поднимите руку и назовитесь.
ПОДДАННЫЙ. Моё фамилиё Иванов. Если никто из «А» не чувствует, я могу почувствовать взамен.
ПЕТРУШКА. Что хочешь взамен, Иванов?
ИВАНОВ. Взамен я хочу ваше величество.
ПЕДРИЛЛО. Ого.
ИВАНОВ. Ага.
ПЕТРУШКА. Ну же, продолжай, Иванов. «Взамен я хочу, ваше величество, то-то и то-то».
ИВАНОВ. Я всё сказал, ваше величество.
ПЕТРУШКА. Не понимаю. А если я не понимаю — я гневаюсь. А если я гневаюсь — я на всё способен. Ты этого хочешь, Иванов?
ПЕДРИЛЛО. Благородие, он хочет тебя.
ПЕТРУШКА. В каком смысле?
ПЕДРИЛЛО. Около новогодней ёлки. Я правильно говорю, Иванов?
ИВАНОВ. Не около, но под.
ПЕДРИЛЛО. Что за фантазия, Иванов? Зачем тебе это?
ИВАНОВ. Мечтаю-с. И никакая это не фантазия: я делал это с половиной нашего вашего кабинета министров.
ПЕДРИЛЛО. Под новогодней ёлкой?
ИВАНОВ. Да.
ПЕДРИЛЛО. Давно?
ИВАНОВ. В Новый год.
ПЕДРИЛЛО. Какой?
ИВАНОВ. Ну не в этот же, если он ещё не наступил.
ПЕДРИЛЛО. И что они просили за это?
ИВАНОВ. Их желания — это их желания, а у меня желание одно.
ПЕДРИЛЛО. А со мной это тоже было?
ИВАНОВ. Не помню. Если только вы не в ранге Министра. Может быть, с вами и не было.
ПЕДРИЛЛО. Ну слава богу. Но «шут в ранге Министра» — это хорошо, это надо бы попросить…
ИВАНОВ. Почему «слава богу»? Неужели у вас нет несбыточных желаний, которые я могу осуществить за несколько простых движений под ёлочкой?
ПЕДРИЛЛО. Об этом я как-то не подумал.
ИВАНОВ. Зря. Я гарантирую.
ПЕДРИЛЛО. А кто кому оказывает услугу с осуществлением заветной мечты — вы им, или они вам?
ИВАНОВ. По всякому. Если мне понравится, они́ мне оказывают.
ПЕДРИЛЛО. А они гарантируют вам восторг? Или как вы это называете… Удовлетворение?
ИВАНОВ. А они, увы, не гарантируют.
ПЕДРИЛЛО. Мне просто интересно… Что они такого просят? ради чего идут на такие… жертвы? унижения? издержки? Намекнёте?
ИВАНОВ. Эманация.
ПЕДРИЛЛО. Эманация?!
ИВАНОВ. Эманация.
ПЕДРИЛЛО. Ух ты.
ИВАНОВ. Я вижу нимб над их головами, когда они играют со мной в «очко» под ёлочкой.
ПЕДРИЛЛО. В каком смысле «в очко»?
ИВАНОВ. В «двадцать одно».
ПЕДРИЛЛО. Это больно?
ИВАНОВ. Сетчатка в клочья, но быстро восстанавливается, если смотреть в очках для наблюдений вспышек на Солнце с близкого расстояния.
ПЕДРИЛЛО. Вспышек… какого класса? с какого расстояния?
ИВАНОВ. X9, не слабее, никак не слабее. Примерно с километра, с самого передового поста.
ПЕДРИЛЛО. Орёте, наверное?
ИВАНОВ. Дико.
ПЕДРИЛЛО. Но выигрываете?
ИВАНОВ. А вы как думаете? Играл бы я в таких условиях, проигрывая?
ПЕДРИЛЛО. Да ещё под новогодней ёлочкой.
ИВАНОВ. К тому же под ней, да.
ПЕДРИЛЛО. А почему именно под ней, а не, скажем, под зелёным дубом со златой цепью?
ИВАНОВ. В Новый год? в нашем климате? зелёный дуб? Вы совсем, что ли…
ПЕДРИЛЛО. Точно.
ПЕТРУШКА. Простите, Иванов, у меня вопрос.
ИВАНОВ. Слушаю вас, ваше величество.
ПЕТРУШКА. А мне можно записаться?
ИВАНОВ. На этот год?
ПЕТРУШКА. Не хочу откладывать.
ИВАНОВ. Всё занято. Каждая минутка расписана.
ПЕТРУШКА. Неужели никак? К вам Помазанник Всея обращается, чтобы узнать класс его нимба, а вы отмахиваетесь?
ИВАНОВ. Ничего я не отмахиваюсь, ваше величество. Я бы с преогромным.
ПЕТРУШКА. Карты не краплёные?
ИВАНОВ. Карты игрока, ваши-с. Мне халявы не надо.
ПЕТРУШКА. С кем надо поговорить, чтобы у вас нашлась минутка на Помазанника?
ИВАНОВ. С нашим вашим Министром Канализации. Или с Министром Сапог.
ПЕТРУШКА. Дамских?
ИВАНОВ. Для Фронта, Для Победы. С Министром Моргов. С Министром Водки.
ПЕТРУШКА. Палёной или?
ИВАНОВ. Палёной, конечно. Такая приятная дама, несмотря на должность. С Министром Владимирского Централа. С Министром Окопов. С Министром…
ПЕТРУШКА. Я понял. Сегодня же. Комендант, живо к ноге. (Комендант подбегает.) Почему побежали с правой ноги?.. Ладно, неважно, потом. После того как мы тут закончим, Министра Палёной Водки ко мне, живую или мёртвую.
КОМЕНДАНТ. Какую предпочтительнее?
ПЕТРУШКА. Живую.
КОМЕНДАНТ. Будет исполнено.
ПЕТРУШКА. Всё, считайте, что я в вашем списке, о Иванов.
ИВАНОВ. Так точно.
ПЕТРУШКА. А почему в «очко»?
ИВАНОВ. Потому что не «очко» меня сгубило, а к одиннадцати туз.
ПЕТРУШКА (поёт). Быстро схватишь карты в руки,
ХОР. Полчаса не носишь брюки, / Если не везет, что делать будешь?
ПЕТРУШКА. Иванов, ты небось о министерском портфеле мечтаешь? Хочешь, я сделаю тебя Министром «Очка»?
ИВАНОВ. Ваше величество, сэр, мне выигрыша достаточно.
ПЕТРУШКА. Думаешь, я проиграю? Краплёными-то картами? Да ещё когда ты в пречёрных очках, то есть слепой?
ИВАНОВ. Не думаю, но уверен, ваше благородие.
ПЕТРУШКА. Не наглеешь?
ИВАНОВ. Не-а.
ПЕТРУШКА. И в чём секрет?
ИВАНОВ. В ёлочке.
ПЕТРУШКА. В ёлочке?
ИВАНОВ. В новогодней.
ПЕТРУШКА. Играем 1-го?
ИВАНОВ. Ну не 31-го же.
ПЕТРУШКА. Желания?
ИВАНОВ. Загадываю. И она ни разу меня не подвела. Всё исполняет. Исполняет — всё.
ПЕТРУШКА. Романтик.
ИВАНОВ. Возможно. Наверное.
ПЕТРУШКА. Министром Романтики?
ИВАНОВ. Зачем?
ПЕТРУШКА. Чтобы по пьяни, но только один раз, плюнуть в лицо Педрилле и Коменданту.
ИВАНОВ. По пьяни?
ПЕТРУШКА. У нас таки́е пиры бывают!
ИВАНОВ. Я не пью.
ПЕТРУШКА. Ну так и не пей, трезвым плюнешь.
ИВАНОВ. Зачем?
ПЕТРУШКА. Потому что ты Министр Романтики, а они так, мелкие сошки. Плюнул — и под моё крыло. Потому что я, в отличие от них, без заточки не хожу. Плюнул, и они только утрутся.
ИВАНОВ. Подумать можно?
ПЕТРУШКА. Минут пять. Через пять минут я найду другого романтика.
ПОДДАННЫЙ. Ваше величество, ваше величество!
ПЕТРУШКА. Чего тебе?
ПОДДАННЫЙ. Я тоже Иванов.
ПЕТРУШКА. Чего тебя тоже Иванов?
ИВАНОВ-2. Я тоже придурок, я тоже в Деда Мороза верю, но плюну, не задумываясь.
ПЕТРУШКА. Вот видишь, Иванов. Этот тоже романтик, но плюнет без подготовки и колебаний.
ИВАНОВ-2. Но это во мне не главное.
ПЕТРУШКА. А что в тебе главное?
ИВАНОВ-2. У меня есть красная кнопка…
ПЕТРУШКА. Подумаешь! У меня тоже есть Красная Кнопка.
ИВАНОВ-2. …и я годы потратил на её нажимание, чтобы не только успеть, но и сделать это значительно.
ПЕТРУШКА. Ну и где твоя кнопка?
ИВАНОВ-2. Вот она! (Вынимает кнопку из-за пазухи.) Тёпленькая, благодарная, готовая. Нажать?
ПЕТРУШКА. А что будет, если нажать?
ИВАНОВ-2. Нажимая на неё, я представляю, а) как Южная Америка отделяется от Северной и дрейфует вокруг света на скорости парусной крейсерской яхты, б) как от Северной Америки остаётся дыра, ведущая в открытый космос, в) как за N нажатий от Северного полюса до Южного пробивается шахта скоростного лифта со множеством остановок, г) как милые люди славной Новой Зеландии стоят в очереди за молоком из бочки, и с каждым днём их становится всё меньше и меньше, потому что лучевая не терпит очередей, и в самом конце моего видения оставшаяся в одиночестве бочка продаёт молоко никому… Вот что будет.
ПЕТРУШКА. А что ждёт Евразию?
ИВАНОВ-2. На её месте будет дорогая моя столица.
ПЕТРУШКА. Одна?
ИВАНОВ-2. Одна, но от края до края.
ПЕТРУШКА. Толково. Показать мою Красную Кнопку?
ИВАНОВ-2. Не-а. Моя такая же, только лучше, потому что натружена годами нажатий. А вы небось даже не знаете, какая из семи разноцветных кнопок Красная.
ПЕТРУШКА. Как хочешь. А сыграть в «Кто быстрее нажмёт» не против?
ИВАНОВ-2. Так ради того и тявкнул, ваше величество.
ПЕТРУШКА (достав Красную Кнопку). На счёт «три»?
ИВАНОВ-2. Ага… Вы готовы?
ПЕТРУШКА. Я готов.
ИВАНОВ-2. Начинаем. Считаю я.
ПЕТРУШКА. Почему ты?
ИВАНОВ-2. Я счёт знаю.
Комендант делает насупленное лицо, и Попка стреляет в Иванова-2, к которому подбегают Фелшер, Шарманщик, Хор и Медвежий Вожак: первый колет подстреленного…
КОМЕНДАНТ (Фелшеру). Может, Каждую позвать, чтобы водами окропила?
ФЕЛШЕР. Ага.
КОМЕНДАНТ. Каждая, ко мне с набором вод. (Прибежав, Каждая суетится около Иванова-2.)
…второй наяривает, третий поёт…
ХОР. Super trouper beams are gonna blind me / But I won’t feel blue / Like I always do / ‘Cause somewhere in the crowd there’s you…
…а четвёртый танцует не хуже медведей, скрашивая фигурянье Красной Кнопкой, пальбу, суетливую грусть-тоску Каждой, которая в этой свистопляске перепутала порядок применения вод, что привело к окончательному и бесповоротному карачуну, и незаметный вынос тела.
КОМЕНДАНТ. Так-то лучше.
ПЕТРУШКА. Но мы даже не начали играть! Ох, разлюблю я тебя, смерд. Разлюблю и отдалю. Выбирай на выбор, куда: Нерчинск, Нерчинск или Нерчинск.
КОМЕНДАНТ. Не могу выбрать, ваше благородие.
ПЕТРУШКА. Это отчего же?
КОМЕНДАНТ. Не курорты.
ПЕТРУШКА. Все три?
КОМЕНДАНТ. Ага.
ПЕТРУШКА (хохочет). Точно, не здравницы! Как… тонко… ты подметил… особенность всех Нерчинсков!.. Я хохочу, как ребёнок!.. Давно так не смеялся… Прощаю.
КОМЕНДАНТ. Спасибо, ваше благородие. Ваше благородие, сэр, тут ещё один руку тянет.
ПЕТРУШКА. Зачем?
КОМЕНДАНТ. Вы набирали добровольцев… в Нерчинск (хохочет)!
ПЕТРУШКА. Зачем?
КОМЕНДАНТ (давясь от смеха). Вместо нового Министра Пения, Аахова, возможного Министра Романтики и тоже Иванова.
ПЕТРУШКА. А что с последним?
КОМЕНДАНТ. Решительно отказался.
ПЕТРУШКА. Почему?
КОМЕНДАНТ. Потому что хотел пост Министра Красной Кнопки.
ПЕТРУШКА. Вот почему ты прервал нашу игру, которая так много обещала… Он красиво фантазировал, этот Иванов… Даже я до такого не додумываюсь, теребя в руках Красную Кнопку… Нам есть чему поучиться у этого Иванова… Где он теперь? что с ним сталось?
КОМЕНДАНТ. Заменён Ивановым-3.
ПЕТРУШКА. Этим? который что-то мычит? Что у него в руках?
КОМЕНДАНТ (подзывает Иванова-3 пальцем). Бумажка. На ней буквы, складывающиеся в слова, предложения и абзацы.
ПЕТРУШКА. Читай. Умеешь?
КОМЕНДАНТ. Давно не пробовал. (Читает, запинаясь.) Я, ещё один Иванов, хочу предложить вашему величеству свои услуги. Несмотря на то что я немой, потому что имею честь жить и трудиться с разорванным ртом, потому что, когда я ходил пешком под стол, мама, выпив на радостях много портвейна в день возвращения папы со Столетней войны без каких бы то ни было конечностей, перепутала меня с пластмассовой костью и отдала нашему волкодаву, я прекрасно лажу с идущими на смерть коровами и лошадьми, из которых потом делают изысканные деликатесы для вашего новогоднего столa. Увидев молот, которым я оперирую, коровы и лошади, грустнеют и дохнут на глазах естественной смертью, которой можно только позавидовать, что имеет основополагающее значение для такой отрасли лёгкой промышленности, как пошив генеральских сапог из печальных морд коров и лошадей, ибо указанные печальные морды больше не имеют механических повреждений и дыр. Опробование этой технологии на нарушителях вашего спокойствия, предпринятое НИИ испуга масс, показало результаты, до третьего знака после запятой совпадающие с эмпирикой моего скотоубойного цеха мясокомбината им. Ф. М. Достоевского, что открывает широкие перспективы для её внедрения не только в славном Нерчинске, но и повсюду (сначала у нас, а потом и по всей планете, если, конечно, она действительно круглая, а мы сумеем, а мы не обгадимся). При этом с целью экономии ресурсов принципиально важно совместить скотобойни и жёлтые дома, дабы коровы, лошади и нарушители вашего спокойствия слышали друг друга (вот бы они ещё и видели друг друга!), чтобы открытая мною передовая технология входила в синергетический резонанс. Посему жёлтые дома впредь дóлжно обустраивать на территориях скотобоен, а скотобойни располагать в жёлтых домах, чтобы галоперидол наконец-то продавался без рецепта в «Пятёрочках» под видом лимонада «Зайка».
С уважением, Иванов Петя, исследователь-молотобоец. И — да здравствует!
Конец записки.
ПЕТРУШКА. Если ты всё правильно прочитал — я потрясён.
КОМЕНДАНТ. Я тоже. Я всё правильно прочитал. У меня есть свидетель. Педрилло, всё так?
ПЕДРИЛЛО. Всё так до последней буковки.
КОМЕНДАНТ. Что, барин, в Нерчинск его?
ПЕТРУШКА. Почему сразу в Нерчинск? Почему всё лучшее достаётся Нерчинску? Пора с этим кончать. Разве нам самим не нужны специалисты такого экстраординарного класса?
КОМЕНДАНТ. Такими людьми разбрасываемся!
ПЕДРИЛЛО. Всё одному Нерчинску. А о нас кто подумает?
ПЕТРУШКА. Я о вас подумаю… Подумал. Подумал и назначаю Иванова-3 Министром Скотобоен и Жёлтых Домов. Прошу в кратчайшие сроки представить его Министру Мясокомбинатов с целью скорейшей кооперации отраслей моего хозяйства.
КОМЕНДАНТ. Целоваться будете, благородие?
ПЕТРУШКА. А то. (Комендант подводит Иванова-3 к Петрушке. Петрушка троекратно целует Иванова-3 в губы разорванного рта, получая невыразимое удовольствие…) Невыразимое удовольствие! (…после чего пьёт с новым Министром на брудершафт.) Следующий!
КОМЕНДАНТ (подведя кого-то к Петрушке). Ваше благородие, разрешите представить вам Иванова-4.
ПЕТРУШКА (расцеловавшись с Ивановым-4). Неплохо. Следующий! (Комендант подводит к Петрушке Иванова-5. После лобзания с ним.) Очень, очень неплохо. Следующий! (Комендант подводит к Петрушке Иванова-6. Расцеловавшись.) Ещё лучше, и намного. Следующий! (Комендант подводит к Петрушке Иванова-7. После лобзания с ним.) Думал ли я, что может быть лучше, чем с Ивановым-6? — Нет! Но Иванов-7 переплюнул всех Ивановых до него вместе взятых! Следующий! А Петровы с Сидоровыми почему в стороне? (Комендант подводит к Петрушке Петрова. Нацеловавшись.) Попробовал Петрова и вот что я вам скажу: манифик! Следующий! (Комендант подводит к Петрушке Сидорова. После лобзания с ним.) Это был Сидоров?
КОМЕНДАНТ. Это был он.
ПЕТРУШКА. Зачем вы его отпустили? Я хочу с этим Сидоровым снова и снова.
КОМЕНДАНТ. Слушаюсь. А других Сидоровых надо?
ПЕТРУШКА. Ну их. Вряд ли есть Сидоров лучше этого Сидорова.
ПЕДРИЛЛО. Согласен. Ваше благородие, а мне можно… с теми, которых вы уже всё?
ПЕТРУШКА. Давай. Только первого и последнего Сидорова не трожь. Он мой.
ПЕДРИЛЛО (шепчет Петрушке). Он арап и с бородой. На нём два разных ботинка: левый и правый. А ещё он сморкается в носовой платок.
ПЕТРУШКА (шепчет Педрилло). Быть не может. Не верю. Докажи — или Нерчинск.
ПЕДРИЛЛО. Комендант, приведите-ка сюда Сидорова. (Комендант вопросительно смотрит на Петрушку.)
ПЕТРУШКА. Давай-давай. Он прав.
КОМЕНДАНТ. Сидоров, который только что лобзался с благородием, ко мне, мухой. (Сидоров подбегает мухой.)
СИДОРОВ. Я тоже ещё хочу. Спасибо, что позвали. Ваше величество, с вами так величественно целоваться! Я со многими целовался, даже с одним семирежды летавшим космонавтом, но вы — это Джомолунгма.
ПЕТРУШКА (шепчет Педрилло). Чего? Кто я?
ПЕДРИЛЛО (шепчет Петрушке). Вершина.
ПЕТРУШКА (шепчет Педрилло). Высокая?
ПЕДРИЛЛО (шепчет Петрушке). Очень.
ПЕТРУШКА (шепчет Педрилло). А теперь доказывай — и только попробуй не доказать, смерд и кривляка.
ПЕДРИЛЛО (шепчет Петрушке). Ваше благородие, спросите у него, не арап ли он случайно.
ПЕТРУШКА. Сидоров, ты случайно не арап?
СИДОРОВ. Кто? я? арап? я — и вдруг арап? арап ли я? А зачем вам, ваше величество?
ПЕТРУШКА. Видишь ли, я с арапами не могу. Не переношу я с арапами. Если с арапами, меня сразу рвать начинает, после чего я начинаю метать, и мало не кажется никому. Так ты арап? Или это навет, рождённый от зависти к моему минутному счастью, которое так хотелось бы продлить? Или ты не арап? Или ты просто какой-нибудь похожий на арапа человек по фамилии Сидоров, потому что не может же у арапа быть нашей фамилии Сидоров? У меня есть вопрос, Сидоров, и ты должен на него ответить.
СИДОРОВ. А иначе — что, ваше величество?
ПЕТРУШКА. Запорю. Семнадцать, к примеру, тысяч палок. Зараз. И в город-герой Нерчинск.
СИДОРОВ. Я арап, ваше величество.
ПЕДРИЛЛО. Вот видите, дорогой Помазанник.
ПЕТРУШКА. Докажи, Сидоров, что ты арап.
СИДОРОВ. А моего слова вам недостаточно?
ПЕТРУШКА. Недостаточно, потому что я не верю Сидорову, который так целуется, что он арап.
СИДОРОВ. Если сбрить бороду, под ней окажется кожа арапского цвета.
ПЕДРИЛЛО. Пожалуйста. Арап раскололся.
ПЕТРУШКА. Так у тебя, Сидоров, и борода есть?
СИДОРОВ. Есть.
ПЕТРУШКА. А почему я её не заметил? (Сидоров пожимает плечами.) Педрилло, у него есть борода?
ПЕДРИЛЛО. Определённо. У любого спросите.
ПЕТРУШКА. Понятые, к ноге.
ПОНЯТЫЕ (прибежав). Ага?
ПЕТРУШКА. Понятые, у этого Сидорова есть борода?
ПОНЯТЫЕ. Это как посмотреть.
ПЕТРУШКА. Посмотрите так, как надо.
ПОНЯТЫЕ. Если вашему благородию угодна борода Сидорова, то она есть. Если не угодна — то её, конечно, нету, откуда ей взяться, если она не угодна вашему благородию, сэр Пётр Иваныч.
ПЕТРУШКА. Комендант, к ноге.
КОМЕНДАНТ. Принести зеркало, ваше благородие?
ПЕТРУШКА. Откуда ты знаешь?
КОМЕНДАНТ (смущённо). Ну… по прошлым разам…
ПЕТРУШКА. Каким ещё разам! Тащи зеркало.
КОМЕНДАНТ. Эй, кто-нибудь, большое зеркало в изящной раме сюда! (Зеркало тотчас приносят.) Вот-с.
ПЕТРУШКА. Внимание всем: сейчас мы с этим Сидоровым встанем у зеркала, чтобы я узнал наверняка, носит ли этот Сидоров бороду. Как вам хорошо и доподлинно известно, я безбородый. Если же я, встав с этим Сидоровым напротив зеркала и проведя своей правой рукой сначала по своему подбородку, а потом по подбородку этого Сидорова, по характерным ощущениям, получаемым рукой от бороды, пойму чья она — моя или этого Сидорова, — то быть посему. Если борода не моя, а этого Сидорова, я буду вынужден вырвать её всю по двум причинам: а) потому что ношение бород запрещено моим Повелением номер…
КОМЕНДАНТ. Номер 1.
ПЕТРУШКА. … номер один, и б) потому что под бородой должна обнаружиться кожа арапского цвета, что пока не запрещено, но лично меня озадачивает хуже бегущей навстречу бешеной собаки.
Петрушка и Сидоров встают напротив зеркала. Не отрываясь от изображения, Петрушка проводит рукой по своему лицу, а потом по лицу Сидорова. Лицо его искривляется в детской гримасе обиды.
КОМЕНДАНТ. Ваше благородие, нашлась?
ПЕДРИЛЛО. Ну что, благородие, убедился?
ПЕТРУШКА. У меня бороды нет, а у него — отыскалась. Лучше бы у меня нашлась, чем у него, потому что Повеление №1, как и все последующие, меня не касается. (Задумчиво.) Вот возьму и отращу бороду, а этому Сидорову сбрею…
ПЕДРИЛЛО. А арапский колер под его бородой?
ПЕТРУШКА. А его краской выбелим.
КОМЕНДАНТ. А пятый пункт в его пашпорте?
ПЕТРУШКА. А его замажем и впишем слово «наша».
ПЕДРИЛЛО. А его мама очевидного арапского вида?
ПЕТРУШКА. А её в Нерчинск.
КОМЕНДАНТ. Тачки катать.
ПЕТРУШКА. Не, придурнёй — счетоводом.
ПЕДРИЛЛО. А если у неё настоящий актёрский дар? Зачем такой в бухгалтерии прозябать?
ПЕТРУШКА. Пристроим в Нерчинский трагический: будет Отеллу играть.
КОМЕНДАНТ. И петь «Мэкки-Нож».
ПЕТРУШКА (поёт). Oh, the shark has pretty teeth, dear
ХОР (подхватывает). And he shows them pearly white / Just a jack-knife has Macheath, dear / And he keeps it out of sight…
ПЕТРУШКА. Ах, мечты…
ПЕДРИЛЛО. Руками или инструмент какой принести?
ПЕТРУШКА. Руками. Хочу убедиться лично.
КОМЕНДАНТ. Эй, кто-нибудь, быстро сюда бритву и лезвия. (Приносят бритву и лезвия.)
ПЕТРУШКА. Добреете, когда я основное повырву, ага?
КОМЕНДАНТ. Ага, Пётр Иваныч.
ПЕТРУШКА (рвёт бороду у Сидорова). А ведь я с ним целовался… А ведь я хотел ещё и ещё…
ПЕДРИЛЛО. Это любовь, ваше благородие. Я тоже однажды с одной арапкой шашни крутил… а она со мной — динаму.
КОМЕНДАНТ. Не «Спартака»?
ПЕДРРИЛЛО. Благородие, теперь, когда вскрылась вся правда, мне можно с этим Сидоровым?
КОМЕНДАНТ. Благородие, а потом — ноздри. А если не сумеете, мы возьмёмся.
ПЕТРУШКА. А бабы Сидоровы тут есть? Хочу с ними попробовать.
КОМЕНДАНТ. Ноздри Сидорова подождут, благородие. Пусть сначала Педрилло с ним нацелуется. Мы не спешим. Особенно если вы сами их вырвете.
ПЕДРИЛЛО. Благородие, нельзя на этом останавливаться и отвлекаться. Он, Сидоров этот, при разных ботиночках и платке.
КОМЕНДАНТ. Разные ботиночки — это Повеление №2, а носовой платок — №3.
ПЕТРУШКА. Спасибо, я разберусь. А скажи-ка мне, арап Сидоров, которому я столь опрометчиво доверился, больно тебе?
СИДОРОВ. Больно. Могли бы и ножницами, ваше величество. Могли бы и на слово поверить.
ПЕТРУШКА. А с ботинками что? Почему разные, а не два левых — если ты ножной правша, или два правых — если ты ножной левша? Как так? Мои Повеления тебе не указ, если ты Сидоров, который поцеловал Помазанника?
СИДОРОВ. Второй левый не нашёлся, ваше величество. Был, но куда-то отлучился.
ПЕТРУШКА. Ну так босиком бы пошёл.
СИДОРОВ. Об этом я не подумал.
ПЕТРУШКА. Там же, в Повелении, так и написано: «На первый раз босиком прощается. На второй — неукоснительный Нерчинск». Помню дословно, потому что сам писал.
СИДОРОВ. Очень благородно написано. И слог замечательный. Сам граф так не смог бы.
ПЕТРУШКА. Спасибо, Сидоров. Ты поддержал бы меня, если бы мы представили полное собрание моих Повелений Нобелевскому комитету на соискание?
СИДОРОВ. Мира или по литературе?
ПЕТРУШКА. Обе. То есть три, потому что в одном Повелении есть выдающаяся теория гравитации: мол, выброшенный из окна Подданный, даже если он грудной ребёнок, то есть ни черта не соображает, вполне способен абстрагироваться и воспарить, чтобы доказать, что он не виновен, что его выбросили по ошибке, несмотря на то что донос написан проверенным человеком, пусть даже и майором… То есть ещё и по физике.
СИДОРОВ. Да-да, помню это Повеление. Мы с ребятами…
ПЕТРУШКА. …с другими Сидоровыми? с другими арапами?
СИДОРОВ. Нет, почему, не только… Мы с ребятами под стол падали… от искреннего удовольствия.
ПЕТРУШКА. Спасибо.
СИДОРОВ. Ваше величество, а нельзя ли мне здесь и сейчас проверить эту вашу гравитацию? А то я… устал. Никогда так не уставал. Устал настолько, что вдруг захотелось… воспарить.
ПЕТРУШКА. Можно, дорогой Сидоров. Чем помочь?
СИДОРОВ (обессиленно упав на пол). Пусть ваши подручные… физики проводят меня на самый верх и сбросят вниз, потому что сам я не поднимусь и сам не смогу выпасть, не решусь.
ПЕТРУШКА. Будет сделано, милый Сидоров. Комендант, к ноге. (Подошедшему Коменданту.) Вот что, дружок… тут один человечек, Сидоров, был настолько добр, что изъявил желание проверить одну мою физическую теорию… Не мог бы ты проводить его на самый верх и сбросить оттуда вниз, потому что сам он чего-то боится…
КОМЕНДАНТ. Будет сделано. И делается уже. Понятые, ко мне. (Подбежавшим Понятым.) Отнесите этого на третий этаж и выбросите его прочь.
ПОНЯТЫЕ. Ага.
Сидорова сажают на закорки, возносят на третий этаж амфитеатра и, крикнув: «Расступись», выбрасывают вниз.
ПЕДРИЛЛО. Вот чёрт, почему-то не воспарил. Вероятно, не захотел. Вероятно, чувствовал за собой какую-то вину…
ПЕТРУШКА. Я ему два часа втолковывал, что трёх этажей мало, что лучше всего получается с семнадцатого, а он упёрся: «А я докажу вам, ваше величество, что третий этаж тоже ничего…» Баран какой-то, а не Сидоров.
КОМЕНДАНТ (обращаясь к расступившимся). Слышали, что спросил Помазанник Всея? Нет ли среди вас баб Сидоровых? Помазанник Всея очень хочет попробовать с представительницами вашей славной фамилии.
ПЕТРУШКА. Погоди-ка. Я так и не успел спросить, почему он сморкался в платок, а не на пол, зажимая то одну ноздрю, то другую.
КОМЕНДАНТ. Вы даже ноздри ему не успели вырвать, благородие.
ПЕДРИЛЛО. А меня больше всего в этой истории возмутило следующее: он, этот невоспаривший Сидоров… или лучше сидоров?.. как сообщает его малолетний сын в одном из своих донесений, высморкавшись однажды так, как повелевает Повеление №3, вытер руку не о первого встречного, но о свой носовой платок в крупный красный горошек с вышитой надписью «Любимому папе от восхищённого сына».
ПЕТРУШКА. Какой неприятный и уголовный, оказывается, был подданнишко.
КОМЕНДАНТ. Короче, народ, где бабы Сидоровы? Почему я не вижу ни одной руки. Его благородие заждался. В Нерчинск захотели? Учтите, все скрывающиеся бабы Сидоровы окажутся там сегодня же вечером. Полетите тюремным бортом №1, в сопровождении бомбардировщиков. Нерчинск примет вас разбомблённым, а значит — будете валить лес в промёрзшей тайге, чтобы отстроиться, а не рубить уран в тёплой и сытной шахте.
Стоячие места реагируют на призыв Коменданта десятком взметнувшихся рук; не отстают и сидячие. И вот уже женщины Сидоровы рвутся к Петрушке, чтобы…
КОМЕНДАНТ. Ваше поручение выполнено, ваше благородие. Все эти Сидоровы хотят засвидетельствовать вам своё почтение, подарив вам блаженно-яркий до исступления поцелуй.
ПЕТРУШКА. Какая из них заявила тебе о таком поцелуе?
КОМЕНДАНТ. Костя.
ПЕТРУШКА. Мужик?
КОМЕНДАНТ. Увы.
ПЕТРУШКА. А я думал, баба. Я бы с неё, такой речистой, первой начал. Тогда давай в порядке живой очереди.
КОМЕНДАНТ. Уже даю.
ПЕТРУШКА. Но только не старше 21-го годика. Всех остальных гони.
КОМЕНДАНТ. Уже гоню.
ПЕДРИЛЛО. Всех, кто старше, гони ко мне, сформировав из них мою личную очередь.
КОМЕНДАНТ. Уже формирую.
ПЕТРУШКА. Хорошо. Давай всех до тридцати.
КОМЕНДАНТ. Уже даю — 2.
ПЕДРИЛЛО. Ну, ты знаешь, что делать.
КОМЕНДАНТ. Уже делаю.
ПЕТРУШКА. Не «уже даю — 2», а «уже даю — 2, ваше благородие, сэр».
КОМЕНДАНТ. Уже даю — 2, ваше благородие, сэр.
ПЕДРИЛЛО. А меня, в отличие от этого, всё устраивает.
Комендант (командует), Понятые (исполняют) и Фелшер (проводит визуальный осмотр и колет). Две очереди Сидоровых, помоложе и постарше, тянутся к Петрушке и Педрилло. Поцелуи, долгие и короткие, объятия, появление первых Сидоровых, «с которыми хотелось бы ещё, но сейчас надо обслужить очередь», и первых отбракованных беззвучно рыдающих Сидоровых, которым пока не объявлено, что с ними теперь будет… И, конечно, парящее надо всем ненавязчивое хоровое пение.
ХОР (приплясывая). Everybody screamed / When I kissed the teacher / And they must have thought they dreamed / When I kissed the teacher / All my friends at school / They had never seen the teacher blush / He looked like a fool / Nearly petrified / ‘Cause he was taken by surprise…
Когда обе очереди Сидоровых подходят к концу, а Сидоровы-повторницы представляют собой куцые стайки, подтанцовывающие под When I kissed the teacher, раздаётся выстрел. Даже два выстрела… Нет, даже три, потому что третий чуть запоздал, чтобы все-все упали и чтобы всех-всех засыпало конфетти. Уже первая хлопушка поднимает во гробе Жмура, который орёт: «Не сдаваться, потому что не время сдаваться!» Вторая (оказывается, между ними тоже был разрыв) — так насупливает Коменданта, что Попка начинает беспорядочную пальбу по амфитеатру, и многие полегают, чтобы больше не подняться, хотя после третьей хлопушки стрельба прекращается, и звучит команда: «Руки вверх!», которой подчиняются все-все.
КОМЕНДАНТ. Всем руки вверх! Ну, не совсем всем, но многим! Помазанник Всея, Педрилло, Медвежий Вожак, Шарманщик, Фельдъегерь, Каждая, Дворник, Жмур, Попка, Понятые и Хор, вы-то что руки подняли? Вы же свои. Засадный Полк, к бою! (Колонна военных, высунувшаяся в амфитеатр больше обычного и ставшая ощутимой угрозой, ощеривается штыками.)
ПЕТРУШКА (отойдя от испуга). Дурак, это хлопушки. Никто не пострадал.
ПЕДРИЛЛО. Кроме тех Подданных из телефонного справочника, которых успел уложить этот (показывает на Попку).
ПЕТРУШКА. Комендант, срочно медаль Попке. Проявил чудеса скорострельности и меткости.
КОМЕНДАНТ (в сторону). Узрев мою перепуганную рожу… Какую, ваше благородие?
ПЕТРУШКА. А какие есть?
КОМЕНДАНТ. Семь штук «За поход на Берлин» и три за «Высадку в Лондóне».
ПЕТРУШКА. Почему за Лондóн так мало?
КОМЕНДАНТ. Потому что высаживаемся и высаживаемся.
ПЕТРУШКА. Вручи ему все десять, и пусть подавится.
КОМЕНДАНТ. Есть вручить, чтобы подавился. (Попке, который начинает спускаться с вышки.) Потом, потом вручу, боец, а пока продолжай держать всех на мушке… Благородие, а с этими (Комендант обводит рукой амфитеатр) что делать?
ПЕТРУШКА. Засадный Полк, который проворонил целых три выстрела по Помазаннику Всея, корнеплоду, жонглёру овном и палками, гопнику с заточкой, ефрейтору и тов. майору, немедленно отправляется в Нерчинск.
КОМЕНДАНТ. В кандалах?
ПЕТРУШКА. Нет, своим ходом.
КОМЕНДАНТ. Засадный Полк, запевай! (Не без помощи Хора полк запевает: «My, my / At Waterloo, Napoleon did surrender / Oh, yeah / And I have met my destiny in quite a similar way / The history book on the shelf / Is always repeating itself…») Засадный Полк, шагом марш в Нерчинск! (Полк уходит.)
ПЕТРУШКА. А этих сгони в одно стадо и рассортируй его на чистых и нечистых.
КОМЕНДАНТ. Как это, ваше благородие?
ПЕДРИЛЛО. Руки у них проверь. И губы после обеда. И груди, и галстуки с манишками.
КОМЕНДАНТ. Груди проверять снаружи или внутри?
ПЕДРИЛЛО. По желанию.
ПЕТРУШКА. И будет у тебя два стада: чистых и нечистых. И сделай с ними то, что велит твой долг: одних издевательски и свирепо сохрани, чтобы запомнили до конца дней своих и боготворили меня, Помазанника Всея, а других — в расход, сиречь в Нерчинск.
КОМЕНДАНТ. А каких куда, ваше благородие?
ПЕТРУШКА. А сам как думаешь?
КОМЕНДАНТ. Понял. Сделаю. Умоются кровавыми слезами и те, и другие, но одни уйдут ни с чем, а прочие — в Нерчинск.
ПЕТРУШКА. В Нерчинск.
КОМЕНДАНТ. В Нерчинск.
ПЕТРУШКА. Умничка моя. А среди чистых — кого надо найти?
КОМЕНДАНТ. Грязных?
ПЕТРУШКА. Умничка моя. Прячущихся. Тех, кто, составив заговор, троекратно стрелял в меня из новогодней хлопушки.
КОМЕНДАНТ. Жизнь положу на это, приложив все силы и инструменты. То есть не отпускать?
ПЕТРУШКА. Умничка моя.
КОМЕНДАНТ. А которых в Нерчинск — их как: на санях, на такси, своим ходом в хвосте Засадного Полка (если догонят, а они догонят, полягут, но догонят)?
ПЕТРУШКА. Ты дурак, что ли, умничка моя?
ПЕДРИЛЛО. Ты бы, дурак, умничка его, ещё сказал: «на санях под волчьей полстью».
ПЕТРУШКА. В «столыпине», умничка моя. Грузи их в вагонзак, будто уголь в полувагон.
КОМЕНДАНТ. Всех в один?
ПЕТРУШКА. Разумеется. И — (поёт) по тундре, по железной дороге,
ПЕДРИЛЛО (подхватывает). Где мчится поезд «Воркута-Ленинград»,
ХОР. Мы бежали с тобою, опасаясь погони, / Чтобы нас не настигнул пистолета разряд!..
ПЕТРУШКА (поёт). One way ticket
ПЕДРИЛЛО (подхватывает). One way ticket
ХОР. One way ticket / One way ticket / One way ticket / one way ticket to the blues…
Все «свои» (кроме Коменданта, Дворника, Попки, Фелшера и Понятых), встав паровозиком, удаляются. Все прочие сортируются Комендантом на чистых и нечистых. Сцена постепенно темнеет.
Японский городовой
Ах! Кажется, это ещё более миленький Колонный зал ДС! Ах, ах. КЗДС так отзывчив. На сей раз он взял и любезно предоставил помещение для проведения выездного заседания Специального Показательного Тайного присутствия им. Андрея Януарьевича. Зрительный зал усечён до двадцати пяти мест, на которых восседают седые-седые (и когда только успели) Иванов-8, Смирнов, Кузнецов, Попов, Васильев, Петров-2, Соколов, Михайлов, Новиков, Фёдоров, Морозова, Волкова, Алексеева, Лебедева, Семёнова, Егорова, Павлова, Козлова, Степанова, Николаева, Орлов, Андреева, Макаров, Никитина и, конечно же, Захаров, бывшие Подданные из телефонной книги, а теперь обвиняемые по Делу о покушении в театре «Глобус» во время Торжественных проводов лучших Подданных в город-герой мечты Нерчинск.
Увы, они не привязаны, а только уколоты, но беспокоиться не о чем: пока Засадный Полк им. ЗВЦиО марширует в Нерчинск, откуда он уже не вернётся, на защиту Тайного присутствия брошен Сводный Карательный отряд им. ПСН под командованием бессчётного героя Столетней войны енерала Беннигсена (которую он, напомним, прошёл от и до, а значит — умеет как никто), позывной Японский городовой, при усиленной огневой поддержке Попки.
Кто судьи? — Ни одного незнакомца, а значит — всё пройдёт как по маслу, то есть без нервотрёпки, способной изрядно подпортить здоровье обвиняемых. Председательствующий — Петрушка XXVI, государственные обвинители — Педрилло и Комендант, защитники — Медвежий Вожак, Шарманщик, Фельдъегерь и Каждая, которыми руководит Дворник.
Надо ли говорить, что в ходе предварительного следствия все двадцать пять обвиняемых признали свою вину?
Сегодня, кстати, 31 февраля, а час ранний, но не настолько, чтобы можно было уложиться до полудня. Или можно?
ЖМУР (восстав во гробе). Всем встать. Суд идёт.
Двери распахиваются, и в КЗДС вваливается балагурящая толпа: это судья, прокуроры и обильные защитники. По обрывку весёлого и находчивого разговора можно понять, что «Спартачок» опять проиграл «Динаме» (именно так: «Спартачок», «Динаме». — Прим. авт.). Вошедшие занимают места за длинным столом на просцениуме.
ПЕТРУШКА. Всем сесть. Но ненадолго. Потому что сначала мы должны исполнить гимн нашего удивительного Специального Показательного Тайного присутствия им. Не хухры-мухры, но самого Андрея Януарьевича. Текст и ноты розданы. Всем встать! Запевай! (Поёт.) There’s not a soul out there / No one to hear my praye-yе-yе-yе-yе-yе-yеr.
ХОР (и все-все присутствующие). Gimme, gimme, gimme a man after midnight / Won’t somebody help me chase the shadows away? / Gimme, gimme, gimme a man after midnight / Take me through the darkness to the break of the day…
ПЕТРУШКА. Всем сесть. Причём некоторым надолго. То есть навсегда. Только они не сидеть будут, а (хохочет) лежать… или… висеть… (Хохот подхватывают все сидящие за столом.) Ну же (всё ещё подхохатывая), хватит, харэ (стучит стаканом по графину). Начинаем первое, оно же последнее, заседание. Надеюсь (смотрит на часы), до обеда уложимся. Каждая, что у нас на обед? (Защитник Каждая передаёт Петрушке меню.) Недурно, очень-с. Гречка с молочком… Солёные огурчики… И напиточки сплошь славные: «Буратино», «Дюшес», «Квас за три копейки», ах. Расстаралась. Прославляю. (Каждая встаёт и кланяется.) Пока вы ржали над моей славной шуткой, я пригляделся к подсудимым — и знаете, чего я не заметил? — Я не заметил среди них бабы Сидоровой, с которой очень хотел. Я понимаю, господа прокуроры, что вы умеете считать только до 25, а дальше у вас тьма, провал, то есть надо брать или 25, или всех Подданных, что, тут я с вами согласен, не очень, ибо кто тогда будет пахать на барщине? Индийцы? Может, и они, но что тогда делать со Сводным Карательным отрядом им. ПСН под командованием легендарного комбрига Беннигсена? Беннигсен, выйдите из тени и помашите нам, что ли, ручкой. Спасибо, енерал. Имени чего будут наши славные каратели, если «П» для индийцев пустой звук? Мораль такова: или вы отловите бабу Сидорову, чтобы она стала 26-й обвиняемой… или вы отловите бабу Сидорову, чтобы она стала 25-й обвиняемой, дав на водку и отпустив на волю ту из обвиняемых, в которой вы более всего не уверены, или ту, которая больше других оговорила всех и каждого, а про себя и слова плохого не сказала… — или… я уже запутался в этих «или»… ну ничего, справлюсь… — или я демонстративно покидаю процесс, а вы уж тут как-нибудь сами. А? А? Устраивает вас такая постановка вопроса?
КОМЕНДАНТ. Эй, кто-нибудь, быстро-быстро-быстро отловить на улице любую Сидорову и привести сюда в качестве 26-й обвиняемой… Ждём, ваше благородие. Не думаю, что это очень долго… Пацаны или актрисочку какую подцепят за гонорар, или какую-нибудь Неудачину переименуют в Сидорову…
ПЕТРУШКА. Просто переименуют? Просто переименовать для меня, судьи на процессе века, мало.
КОМЕНДАНТ. Ну что вы, благородие, выписать человечку новые документы и заставить его выучить их наизусть куда проще и быстрее, чем отловить подходящую Сидорову… О, а вот и она. (В КЗДС вводят Сидорову.) Ребяты матросы, это же Сидорова? (Матросы гордо кивают.) Сидорова, господин судья. Пользуйтесь ею на здоровье.
ПЕТРУШКА. Спасибо, господин прокурор. Здравствуй, Сидорова. Ты же Сидорова, не так ли? Ты же та Сидорова, с которой я хотел? Они же ничего не перепутали? Они же, эти красивые матросики, не посмели заграбастать не Сидорову?
СИДОРОВА. Честно сказать, ваше величество, я более Сидорова, чем все Сидоровы вместе взятые. Никогда я не чувствовала себя более Сидоровой, чем сегодня, сейчас и здесь. За что спасибо вам, вам, вам, а также тем добрым людям, которые три минуты назад научили меня уму-разуму.
ПЕТРУШКА. Говорливая. Обожаю говорливых. Обожаю затыкать их говорливость своим языком в их ртах. Сидорова, как у тебя с поцелуйчиками? Любишь? умеешь? мечтаешь с повелителем мира?
СИДОРОВА. Мне так хорошо всё объяснили, а те места, которые сразу не зажили, так красиво припудрили, что я только об этом и мечтаю.
ПЕТРУШКА (спрыгнув в зал и подойдя к Сидоровой). Ну, здравствуй, моя Сидорова. Давай целоваться. (Целует Сидорову раз, другой, третий… Третий раз продолжается минуты три, и все, включая обвиняемых, начинают кричать: «Горько!») Ах, душа моя, как же ты хороша, когда делаешь это со мной!.. А теперь садись, садись к этим ребятам… Теперь я тебя судить буду, справедливо, но строго-строго, не принимая во внимание эти три минуты, в течение которых нам с тобой кричали: «Горько!», а значит — мы показались им самыми счастливыми людьми на свете. Но это не так, моя Сидорова. Ты, как я только что убедился, — душа и голова этого заговора против меня, а я Помазанник Всея, который не потерпит. Садись, дрянь такая и даже не проси скостить тебе суровое и неотвратимое наказание. (Поднимается на сцену.) Что же, продолжим. Прокуроры, вам есть что сказать? Не удивлюсь, если сказать вам нечего, потому что тут, когда всё и так ясно, и сказать-то нечего, но вдруг.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (здесь и далее удивительно слаженным хором). …Некто Сидорова, душа и глава чудовищного заговора против единственного, что у нас есть, то есть его благородия Помазанника Всея, призналась на предварительном следствии, что первые намётки плана по садистскому обстрелу Помазанника Всея родились у неё на втором году жизни во время празднования Нового года в кругу её изменнической семьи. Тогда же она нарисовала кремом торта «Сказка» на морозном оконном стекле чертёж своей первой новогодней хлопушки, созданию которой поклялась посвятить свою никчёмную жизнь и которую совершенствовала долгие, слишком долгие годы, пока мы прозябали в счастливом неведении о её коварном плане. Закончив с отличием музыкальную школу по классу оргáна Хаммонда…
ПЕДРИЛЛО. Или всё-таки óргана, óргана Хаммонда?
КОМЕНДАНТ. И оргáна, и óргана, óргана Хаммонда.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ. …некто Сидорова поступила на фабрику Ёлочных украшений на должность главного инженера, где наконец-то добилась своего, а именно пропихнула идейку хлопушки в наивные новогодние массы, заложив основы хлопушечной промышленности, за что, кстати, была семирежды лауреатом премии Помазанника Всея по ёлочным украшениям, что, увы, не успокоило её, не подвигло к почиванию на лаврах, но только пуще подстегнуло к созданию той самой убийственной хлопушки, которая оказалась способна засыпать конфетти Помазанника Всея с его неповторимых ног до его непревзойдённой головы, чем вызвать недоумение, переходящее в хронический вопрос: «КАК СТОЛЬ ВЕРОЛОМНАЯ ИЗМЕНА МОГЛА СЛУЧИТЬСЯ НА ПОДВЕДОМСТВЕННОЙ МНЕ ТЕРРИТОРИИ И БЕЗ МОЕГО ВЕДОМА?», а также странный случай с Засадным Полком имени За Веру, Царя и Отечество, который пропал по дороге в Нерчинск, будто его и не было. По мере внедрения заговора в жизнь, некто Сидорова, пользуясь мощностями хлопушечной промышленности, которая проявила поразительную беспечность и слепоту, сумела изготовить целых три хлопушки с неимоверно повышенным содержанием конфетти и громоподобным звуком, способным напугать до смерти даже самого смелого и самого дорогого нам человека во всей Вселенной, которые тайно пронесла на Торжественные проводы лучших Подданных в город-герой мечты Нерчинск, чего не случилось бы, если бы не деятельная помощь её двадцати пяти помощников, которые, ухмыляясь вам в лицо, дорогой судья, сидят сейчас перед вами в ожидании своего неотвратимого сурового наказания и которые, как неопровержимо доказало следствие, объединившись в несколько тайных союзов — Союз Новогодних Ёлок, принесённых с базара, Союз Деда Мороза, Союз Мандаринов и Общество с Ограниченной Ответственностью, — на вливания зарубежных спонсоров, щедро вливаемые целыми железнодорожными цистернами, годами изучали устройство хлопушки и тренировали самые пагубные методы их применения при умопомрачительном скоплении ничего не подозревающих Подданных на ежедневных Торжественных проводах в Нерчинск. На основании вышеизложенного, чистосердечного признания обвиняемой, сделанного ею во время явки с повинной в ходе многодневных допросов не без пристрастия, а также идущих от сердца показаний всех двадцати пяти её подельников, мы окончательно и бесповоротно утверждаем, что Сидорова не просто виновна в измене, но должна быть распята на колесе от карьерного самосвала, после чего сброшена в кратер Королёв, что на другой стороне Марса, о чём она сама неоднократно устно и письменно умоляла, начиная с первого допроса, где к ней применялись такие щадящие методы, как утопление и частичное колесование. У нас всё.
ПЕТРУШКА. Немыслимое преступление, Сидорова, немыслимое… Да, Сидорова?
СИДОРОВА. Да.
ПЕТРУШКА. Что «да», Сидорова?
СИДОРОВА. Немыслимое.
ПЕТРУШКА. И ты его совершила?
СИДОРОВА. Я сотворила его с помощью двадцати пяти моих подручных и боевых товарищей.
ПЕТРУШКА. «Сотворила» или «вытворила»?
СИДОРОВА. «Вытворила», конечно.
ПЕТРУШКА. Но лучше, мне кажется, «отмочила».
СИДОРОВА. Я отмочила его с помощью.
ПЕТРУШКА. А одна справилась бы?
СИДОРОВА. Ни в коем случае. У меня с детства была мечта отмочить его с приспешниками. А лет с трёх меня неизбежно настигало непреодолимое отвращение, отвращение вплоть до многодневной мигрени, стоило мне только подумать о том, чтобы отмочить такое одной.
ПЕТРУШКА. Я бегло пролистал все сто томов твоего дела, Сидорова, и вот что хочу спросить: что ты сказала маме, когда та увидела твой первый чертёж хлопушки на морозном окне? Собравшиеся должны это знать. Этот ответ должен прийти им на память в последние секунды их жизней. Настолько он основополагающ и, чего уж там, исчерпывающ.
СИДОРОВА. Я сказала: с Новым Годом, с новым счастьем!
ПЕТРУШКА. Вот! И?
СИДОРОВА. И эти слова стали паролем и отзывом при наших встречах.
ПЕТРУШКА. Каких ещё встречах?
СИДОРОВА. При встречах заговорщиков.
ПЕТРУШКА. Что и требовалось доказать! Не хочешь пояснить, о каком «новом» годе и «новом» счастье шла речь в пароле и отзыве?
СИДОРОВА. Да чего уж тут пояснять, ваше величество. И так ясно. Нам вдруг захотелось нового.
ПЕТРУШКА. Нового?
СИДОРОВА. Нового. Того, чего не было раньше.
ПЕТРУШКА. И отчего же?
СИДОРОВА. Нас почему-то перестало устраивать старое: старый год, старое счастье.
ПЕТРУШКА. Они были настолько плохи?
СИДОРОВА. Ну… они ведь закончились: год, счастье… Счастье, может, и не совсем закончилось, но оно стало старым, сморщенным. Понимаете? Оно поседело, покрылось морщинами, оно вышло на пенсию, чтобы, надев толстенные очки, читать книжки по кулинарии и готовить всему многоэтажному дому шарлотку с антоновкой.
ПЕТРУШКА. И почему же они закончились… закончились и постарели… эти ваши год и счастье?
СИДОРОВА. Я думаю, потому что наступило первое января.
ПЕТРУШКА. По какому стилю?
СИДОРОВА. По новому стилю.
ПЕТРУШКА. Вот! Но новому стилю! Но ведь по старому они ещё не закончились и не постарели!
СИДОРОВА. Я признаю это. Это… да… это заслуживает самого сурового наказания.
ПЕТРУШКА. И?
СИДОРОВА. И нет мне прощения.
ПЕТРУШКА. Даже если…
СИДОРОВА. …я классно целуюсь.
ПЕТРУШКА. Что…
СИДОРОВА. …печально, но жизнь продолжается, и непременно появится новая Сидорова, которая целуется не хуже, но при этом не вынашивает коварные и свирепые планы.
ПЕТРУШКА. Вот! Думаешь, такая Сидорова ещё будет?
СИДОРОВА. Прогресс неостановим, ваше величество.
ПЕТРУШКА. Значит ли это, что новая Сидорова будет целоваться ещё лучше?
СИДОРОВА. Конечно. Я это и сказала.
ПЕТРУШКА. Сказав это, ты не сделала книксен, вот я и запутался. Сделай, пожалуйста.
СИДОРОВА (сделав книксен). Господин судья, можно вас о чём-то попросить?
ПЕТРУШКА. Можно, но сначала согласуй это с прокурорами.
СИДОРОВА. Господа прокуроры, я хочу попросить господина судью о снисхождении: мне не очень хочется, будучи распятой на колесе карьерного самосвала, быть выброшенной в пропасть на другой стороне Марса. И — мне очень, очень, очень хочется быть посаженной на кол на нашей любименькой Красной площади в назидание современникам и потомкам и с целью изготовления моего чучела для музея «Они сначала позорили, а потом предали Родину». А? Вы же, мои хорошенькие, не против?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ну а чё… в назидание — это хорошо, это дидактичненько, это архиполезно. На Марсе не то, там кто её в назидание увидит? — Разве чёрные вóроны. Есть на Марсе чёрные вороны? Ну как им там не быть, если Марс — популярное всенаше место приведения приговоров в исполнение. Значит — не могут не быть, значит — не могут не кружить.
ПЕТРУШКА. Короче.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Мы согласные. На кол на Красной даже лучше для правосудия и святого принципа неотвратимости наказания.
ПЕТРУШКА. ОК. Опять же перед отправкой лучших Подданных в Нерчинск, но уже после Торжественных проводов, их можно привозить в душегубках, работающих вполсилы, на экскурсию. Ну, прежде чем дарить чучело музею «Они предали». Мол, вот что ждёт вас в Нерчинске, но не одномоментно, а растянуто-растянуто. Типа смотрите и бойтесь.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Именно, ваше благородие. Очень точное и дельное развитие мысли.
ПЕТРУШКА. А что скажут защитнички сей дья́волицы?
ДВОРНИК. От имени и по поручению защитничков…
ПЕТРУШКА. Заткнись. (Обращается к прокурорам.) А вы её раздевали-осматривали? У неё ведь наверняка на ногах копыта.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Раздеть?
ПЕТРУШКА. Да уж потрудитесь.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором, сняв с ног Сидоровой кирзовые сапоги). Странно. Но копыт не обнаружено. Не проглядываются, ваше благородие.
ПЕТРУШКА. Значит, или ступни накладные, или она успела их отбросить.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Копыта?
ПЕТРУШКА. Или вы, собаки, не ту взяли.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Найти и взять ту? Мы живо.
ПЕТРУШКА. А эту куда девать? Здесь только двадцать шесть стульев.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Действительно. Эту девать некуда.
ПЕТРУШКА. Защитнички, что вы там блеяли?
ДВОРНИК. От имени и по поручению защитничков этих ужасных врагов, которые отмочили такое, что ни один защитничек не возьмётся защищать, разве что под страхом неотвратимого наказания в виде 33 тысяч плетей, причём каждому из мужественных защитничков заклятых врагов, свидетельствую: посадка на кол на Красной пл. это — неплохо, это даже миленько, если только дети и их родители смогут любоваться зрелищем из панорамных окон ГУМа, каковые предстоит установить, что потребует вложения средств, но оно того стоит.
ПЕТРУШКА. Может, тогда не на Красной, а перед «Детским миром» на Дзержинского?
ДВОРНИК. Наша подзащитная попросила на Красной пл. и настаивает на этом. Архитектурный ансамбль Красной пл. это не то что не испортит, но даже украсит.
ПЕТРУШКА. Согласен, но ГУМ жалко.
ДВОРНИК. Жалко, конечно, говорит наша подзащитная, но новый вид ГУМ-мороженого — «Эскимо на колу» — эту жалость скрасит с лихвой. Дети и их родители будут лизать новое эскимо и, глядя в панорамные окна, получать урок на всю жизнь. От себя скромно добавим: это сколько же добровольцев тут же запишется на Столетнюю войну!
ПЕТРУШКА. Думаете?
ДВОРНИК. Целые эшелоны.
ПЕТРУШКА. Целые эшелоны — это очень, очень хорошо. Сколько именно эшелонов запишется?
ДВОРНИК. Сразу — семь и неисчислимо, когда мальчики и девочки, лизавшие «Эскимо на колу», подрастут до нужных кондиций.
ПЕТРУШКА. Ух ты. Столько, сколько нужно. Мы как раз под Берлином немножко наступаем… и десанты на Лондóн надо несколько прибавлять.
ДВОРНИК. Вот видите.
ПЕТРУШКА. А ещё можно закрыть под страхом уголовки все туалеты Третьеримска, а на Красной открыть огромный, роскошный, многоэтажный, чтобы к нему вели все дороги и Подданные, выходя из него, восхищённо и умилительно восклицали: «Ах, а это что ещё за развлечение! Ах, это же Сидорова на колу! Божечки, как интересно!» Подданные, как вы будете говорить, выходя из сверхтуалета на Красной с видом на Сидорову-на-колу? Подданные, я угадал содержание восторгов на выходе из?
ИВАНОВ-8. Если позволите, ваше величество, я бы ещё забабахал на Красной пл. пивной фонтан и колесо обозрения.
ПЕТРУШКА. Обоснуй — и я прислушаюсь.
ИВАНОВ-8. Купание в фонтане с пивом будет то и дело провоцировать на посещение супертуалета, а ежедневные массовые выпадения из колеса обозрения заставят зевак, у которых есть туалеты дома, идти на Красную пл. не только по нужде, но и из естественного любопытства: мало того что Сидорова-на-колу, так ещё и селфи — селфи на фоне красивого полёта тела, выпадающего из колеса, можно сделать.
ПЕТРУШКА. А фонтан платный или бес?
ИВАНОВ-8. Лучше бы бес.
ПЕТРУШКА. А пиво какое в нём посоветуете?
ИВАНОВ-8. Забористое, а не эту воду в бутылках. Я тут, ваше величество, до ареста пару ящиков на дне рождения дочки выпил, и ничего.
ПЕТРУШКА. Сколько дочке?
ИВАНОВ-8. Полгодика, ваше величество.
ПЕТРУШКА. Поздравьте её от моего имени.
ИВАНОВ-8. Спасибо. Непременно. Тронут.
ПЕТРУШКА. А чего они с колеса-то падают?
ИВАНОВ-8. Так пьяные же после фонтана. Трезвых на колесо ни в коем случае не пускать, пусть в трубочку дуют, прежде чем. И, конечно, специальное устройство кресел: должны самосбрасывать пассажиров. Не всегда, но часто, в рамках приемлемой статистики.
ПЕТРУШКА. Ах, хорошо!.. Хвалить не буду, народ не поймёт, но срок тебе, Иванов-8, скощу. Эй, кто-нибудь, напомните мне при вынесении приговора скостить этому пару дней — если, конечно, дело кончится Нерчинском. А если чем получше, расстрелом там, четвертованием и прочим, шепните мне, чтобы его первым… или лучше последним… нет лучше первым… чтобы его первым ухайдакали. И слепым. Чтобы ничего не видел. Пусть ему сначала глаза выколют.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Можно надеть на голову мешок.
ПЕТРУШКА. Ну, или в мешке. Но ведь он будет слышать. Лишить его слуха?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Можно вставить беруши.
ПЕТРУШКА. Ну, или беруши.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Напомним. Шепнём.
СМИРНОВ. А я бы, ваше величество, справив нужду и увидев Сидорову-на-колу, нашу предводительницу, непременно сказал бы следующее: «Ах, а это что ещё за развлечение! Ах, это же Сидорова на колу! Божечки, как интересно!»
ПЕТРУШКА. А я что сказал?
СМИРНОВ. Вы сказали: «Ах, а это что ещё за развлечение! Ах, это же Сидорова на колу! Божечки, как интересно!»
ПЕТРУШКА. Ну и в чём разница?
СМИРНОВ. Никакой разницы, ваше величество, ибо вы каким-то волшебным образом предвосхитили мои слова.
ПЕТРУШКА. Во как. Вот это да. Слышали, господа прокуроры?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). О да. Это ж надо так уметь.
СМИРНОВ. Преклоняюсь, ваше величество.
ПЕТРУШКА. Хочешь, чтобы я скостил?
СМИРНОВ. Очень хочу. А также хочу предложить ещё кое-что. Сувениры.
ПЕТРУШКА. Сувениры?
СМИРНОВ. Сувениры: ваши, ваше величество, портретные фотографические и писаные маслом миниатюры с вытянутыми для поцелуя губами на фоне Сидоровой-на-колу; сувенирный лимонад «Последняя моча Сидоровой»; ладанки с прошением Сидоровой о замене распятия на колесе на посадку на кол с вашим размашистым «Ну а что? Это можно. Это мы, подруга, запросто устроим!»; дезодорант «Она так пахла сразу после смерти»; свиные котлеты «Мощи Сидоровой», молочные сосиски «Перси Сидоровой», сгущённое молоко «Сидорова сосёт», колу «Сидорова» с экстрактом осиновых стружек, песню «У Сидоровой тело есть под платьем» для ксилофона и дисканта, мужские рабочие брюки 62 размера с одной штаниной «Сидорова на лесоповале». Кроме того, я, как писатель…
ПЕТРУШКА. Ты писатель?
СМИРНОВ. Я писатель.
ПЕТРУШКА. Чё написал? Я читал? Это захватывающе? Я мог потом спать?
СМИРНОВ. Предлагаю учредить литературную премию им. Сидоровой-на-колу за лучшее школьное изложение на тему фотографии Сидоровой на колу или одноимённого воспоминания, если вы житель Третьеримска и видели Сидорову-на-колу воочию или были около Сидоровой-на-колу с автобусной экскурсией.
ПЕТРУШКА. И всё?
СМИРНОВ. Конечно, нет, ваше величество. Помимо супертуалета, фонтана, колеса обозрения и городка сувениров на подступах к мемориалу «Сидоровой-на-колу» и отступах с него, необходимы ежедневные тематические ТВ-передачи, теле- и кинофильмы и реклама во всех медиа планеты Земля.
ПЕТРУШКА. Ежедневная?
СМИРНОВ. И тогда невероятные скопления народов, а не только Подданных, гарантированы.
ПЕДРИЛЛО. А где скопления — там чебуречные и рюмочные в шаговой доступности.
КОМЕНДАНТ. И футбольный стадион на 666 тысяч мест, и каждое место с пивным мини-баром и мини-писсуаром.
ПЕДРИЛЛО. И трамвай, всякий раз специально переезжающий двадцать шесть Подданных с теми же, или похожими на слух, фамилиями.
КОМЕНДАНТ. И математическая школа им. Бинома Ньютона, в которой можно зарезать лучшего ученика, особенно если он какой-то не наш.
ПЕДРИЛЛО. И цирк им. Сидоровой-на-колу.
КОМЕНДАНТ. В котором будут сажать на кол тех канатоходцев, которые упадут с каната при первом крике «атас».
ПЕДРИЛЛО. И тех жонглёров, которые уронят хотя бы один из подбрасываемых предметов, будто велосипеды, ломы или муляжи голов 26-ти казнённых изменников.
КОМЕНДАНТ. И тех клоунов, которые не рассмешат хотя бы одного ребёнка от трёх до пяти.
ПЕДРИЛЛО. И тех зрителей, которые уйдут с половины представления.
КОМЕНДАНТ. И тех зрителей, которые демонстративно откажутся от больших денег, чтобы досидеть до конца представления.
ПЕДРИЛЛО. И тех зрителей, которые не захотят класть голову в пасть тигру, когда их попросят с арены, потому что артист, который это делал, умер сегодня утром после тяжёлой и продолжительной болезни, но ещё вчера нашёл в себе силы прийти и положить голову в пасть тигра, надеясь тем самым закончить мучения.
КОМЕНДАНТ. И тех зрителей, которые никогда не были в цирке, но зачем-то вдруг припёрлись.
ПЕДРИЛЛО. И тех зрителей, которые ковыряются в носу, когда надо смотреть во все глаза и ронять слёзы счастья.
КОМЕНДАНТ. Потому что на арене, только сегодня, проездом на фронты Столетней войны, выступает всемирно известная конная гадалка Фрося-без-головы.
ПЕДРИЛЛО. Неоднократно предсказавшая жопу.
КОМЕНДАНТ. И последующий небывалый расцвет.
ПЕДРИЛЛО. А также: посаженные на кол артисты, зрители и допустившая это администрация цирка гарантируют посаженным комфортные пластмассовые колы.
КОМЕНДАНТ. Чьи заострения из нержавеющий стали обильно смазаны эскимо на колу.
ПЕДРИЛЛО. Чем способны доставить истинное удовольствие любому читателю, телезрителю и радиослушателю…
ПЕТРУШКА. Эй, кто-нибудь записывает это, потому что тут что ни слово, то живительное и зá слово. Всё, всё это, ребята прокуроры, внедрим.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Правда?
ПЕТРУШКА. Жив не буду, а.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Мы только об одном, благородие, забыли.
ПЕТРУШКА. Мне понравится?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Живы не будем, а.
ПЕТРУШКА. Тогда колитесь.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Как бы так сделать, чтобы, посадив на кол Сидорову…
ПЕТРУШКА. Эту Сидорову?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). А у вас есть другие на примете?
ПЕТРУШКА. И много. И не только Сидоровы. И не только бабы. Потому что — ВСЕМ ЗАПИСЫВАТЬ — ничто не продаётся так хорошо, как Смерть. И я уже чувствую, как купаюсь в специально осушенном Байкале, заполненном твёрдой валютой!
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Только не утоните, ваше благородие.
ПЕТРУШКА. А если и утону — то что же? Утонуть с такими деньгами — одно удовольствие и…
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). …и велосипед.
ПЕТРУШКА. Почему «велосипед»?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Потому что у тебя столько денег, а ты на велосипеде катаешься и в ус не дуешь, получая не меньшее…
ПЕТРУШКА. …а то и большее удовольствие. Прокуроры, вы молодцы, понимаете как никто. Только я не утону: омулёвую бочку осушу, деньгами набью и пойду купаться в деньжищах с лучшими проститутками. И когда у меня сведёт ногу…
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). …потому что холодно там и неожиданные до подлости течения…
ПЕТРУШКА. …я ухвачусь за одну лучшую проститутку, за другую, за пятую-десятую, — и выплыву: их утоплю, а сам уже на бережку, и загораю, несмотря на холод и подлые течения.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ой, и снова как же хорошо измыслено и сформулировано.
ПЕТРУШКА. Главное, прокуроры, не делать из Неё трагедии: ну утопли, ну положили шесть поколений 18-летних на Столетней, ну взяли Марс нахрапом, протянув к нему миллион пилотируемых кораблей, чтобы они сбились в гать, по которой мы и прошвырнёмся на планетку, ну выпала из окна, потому что схватил её за ноги, когда она меньше всего этого ждала, ну посадили на кол, ну вынули из господ прокуроров внутренности, когда они спали, и набили их соломой, чтобы стояли в чистом поле, отгоняя чёрных воронов, эти знаки судьбы, — зато никто не плачет, зато глаза у всех сухие-сухие, выпуклые-выпуклые, зато посмотрели на тебя отрешённо, харкнули тебе под ноги чем-то тягучим с примесью карамели и серпантина, — и юрк в карнавал вокруг посаженной-на-кол, забыл её фамилию, бац медведю в ухо, чтобы плясал, а не отлынивал, отъедая ногу затоптанному… Главное, прокуроры, сделать из Неё, из Смерти, водевиль и умору, сиречь веселье, лучше народное, и дым коромыслом… Так что вы там, прокуроры, предлагали, чтобы дым не коромыслом был, а столбом?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Как бы так сделать, чтобы, посадив на кол Сидорову…
ПЕТРУШКА. Эту Сидорову?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. А за ней — вообще всех и каждого?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага. Как бы так сделать, чтобы, посадив Сидорову на кол, можно было взять у неё интервью?
ПЕТРУШКА. Телевидение?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. Газеты со всего шарика?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. И даже лихтенштейнским дадим?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. Чтобы Смерть веселила даже грудничков, читающих «Весёлые картинки»?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. А «Пионерская правда» и «Пионерская зорька» тоже смогут взять?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. И без охраны?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. А если станет хулить и плакаться?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Напишем ей текст, пообещав золотые горы.
ПЕТРУШКА. После жизни?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. Зажигательный текст?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. Звучит неплохо. И как же так сделать?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Очень просто: устроить страшный ливень над Красной пл. и под этим предлогом посадить её на кол в специально возведённом павильоне.
ПЕТРУШКА. Так.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Пока она жива, потому что кол если и заострён, то не сильно, можно сказать, терапевтически, в павильон приглашается газетка «Нью-Йорк таймс».
ПЕТРУШКА. Так.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Которой Сидорова даёт весёлое и зажигательное интервью.
ПЕТРУШКА. Так.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). После того как «Нью-Йорк таймс» свалит, чтобы написать, какая Сидорова-на-колу хохотушка, счастливица и как славно, гуманно и карнавально устроена казнь изменницы, мы или реанимируем старую Сидорову, или посадим на временно ослабленный, туповатый кол другую Сидорову…
ПЕТРУШКА. Мало ли у нас Сидоровых.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). …и запускаем Си-эн-эн. Или Аль-Джазиру.
ПЕТРУШКА. И так далее?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. А вокруг карнавал и медведи выкомаривают «Камаринскую»?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Форменный карнавал и мишки пляшут до упаду.
ПЕТРУШКА. И колесо обозрения?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. И мужики только что из сортира с расстёгнутыми от удивления ширинками?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Ага.
ПЕТРУШКА. Вот вы прохиндеи! Только вы, прохиндеи, об одном не подумали: в каждой газетке, в каждой телепередачке будет мученическая мордочка Сидоровой. Всякий раз новой Сидоровой! И что про нас скажут? — Опять обман и профанация, а не подлинная всенародная казнь изменницы. Мол, под видом одной казни — пусть и весёлой, пусть и человечной, пусть и демократичной — устроили сотни, а то и тысячи казней несчастных Сидоровых, посадили на кол целые города Сидоровых. А? Сколько у нас вообще Сидоровых? Возможно ли такое чисто физически?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Очень много у нас Сидоровых. Город. Города.
ПЕТРУШКА. Вот видите! Это возможно, значит — они будут орать про «целые города казней». А сколько в мире газеток и телеканалов?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Очень, очень много. Скорее всего, наших Сидоровых на всех не хватит.
ПЕТРУШКА. Вот видите! Значит, они будут орать, что, казнив под шумок всех Сидоровых, они, то есть мы, казнили пару Великих Новгородов Морозовых, выдав их за Сидоровых. И как после этого мы будем выглядеть?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Как мелкие врушки.
ПЕТРУШКА. Вот именно. Нет подлее обвиненья, нет обиднее навета. После такого, знаете ли, жить — не захочется. Лично мне. После такого надо отвечать, резко, не колеблясь.
ХОР. Mister / Your eyes are full of hesitation / Sure makes me wonder / If you know what your looking for // Umm, baby I wan’t to keep my reputation / I’m a sensation / You try me once you’ll beg for more // Oooohh! Yes sir, I can boogie / But I need a certain song / I can boogie, boogie woogie all night long // Yes sir, I can boogie / If you stay, you can’t go wrong / I can boogie, boogie woogie all night long…
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором, всё ещё приплясывая). На одно лицо.
ПЕТРУШКА (остаточно приплясывая). Что? кто? кого надо позвать?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Бабы. Наши особенно. Особенно Сидоровы.
ПЕТРУШКА. Правда?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Особенно мужикам. А вы, благородие, разве отличаете?
ПЕТРУШКА. Сидоровых или вообще?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). И Сидоровых, и вообще.
ПЕТРУШКА. Отличаю.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Уверены?
ПЕТРУШКА. Уверен.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Тогда проведём эксперимент.
ПЕТРУШКА. Эксперимент! Очень люблю эксперименты!
КОМЕНДАНТ. Ваше благородие, закройте глаза и заткните уши.
ПЕТРУШКА. Ага.
ПЕДРИЛЛО. Комендант, приведите-ка сюда обвиняемых Морозову, Волкову, Алексееву, Лебедеву, Семёнову, Егорову, Павлову, Козлову, Степанову, Николаеву, Андрееву и, конечно, Никитину.
КОМЕНДАНТ (приведя перечисленных обвиняемых). Сделано.
ПЕДРИЛЛО. Благородие, можете открыть и ототкнуть.
ПЕТРУШКА. Ага.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Кто эти люди?
ПЕТРУШКА. М-м-м… Не мужчины?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Верно. А поточнее?
ПЕТРУШКА. М-м-м… неужели Сидоровы?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Неужели похожи?
ПЕТРУШКА. На кого?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). На Сидорову.
ПЕТРУШКА. Мне кажется, все эти не мужчины на одно трагическое лицо.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). И это лицо…?
ПЕТРУШКА. Сидоровой?
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Сидоровой-на-колу.
ПЕТРУШКА. То-то они мне кого-то напоминают…
ХОР. No sir / I don’t feel very much like talking / No neither walking / You wanna know if I can dance // Yes sir, already told you in the first verse / and in the chorus / But I will give you one more chance…
ПЕДРИЛЛО (хором, всё ещё приплясывая). Короче, такое предложение, ваше благородие.
КОМЕНДАНТ. Подстраховочки для.
ПЕТРУШКА (поёт). Yes sir, I can boogie.
ПЕДРИЛЛО. Не пускать на интервью с Сидоровой-на-колу баб. Это раз.
КОМЕНДАНТ. И не давать бабам читать газеты с интервью и смотреть ТВ с ним же. Это два.
ПЕТРУШКА (поёт). I can boogie… О, это мы умеем.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Вот и договорились.
ЖМУР (восстав во гробе). Слово предоставляется Его Чести Судье!
ПЕТРУШКА (поёт). …boogie woogie all night long… Итак, допросив подсудимую Сидорову, выслушав доводы прокуроров и защитников, суд, прежде чем удалиться на совещание, предоставляет главной изменнице, душе и сердцу заговора последнее слово. Сидорова, прошу вас. Учтите лишь, что слово действительно последнее — если, конечно, не считать интервью, которые вы дадите, сидя на колу, — и, произнеся его, вы больше не сможете говорить физически: для предотвращения словоизвержений, которые вполне могут последовать за последним словом, в вашу глотку будет влит расплавленный свинец, который создаст в ней весьма притёртую пробку, надёжно защищающую от каких бы то ни было горловых звуков. Чтобы не было никаких обид и недомолвок, спешу уверить вас, уважаемая Сидорова, что это не я придумал, у нас тут, вообще говоря, высокий суд, то есть Специальное Показательное Тайное присутствие им. Андрея Януарьевича, а не, знаете ли, недостойная личная вендетта, и расплавленный свинец его, Тайного присутствия, такой же инструмент, как я, прокуроры, защитники, наручники и удары прикладом в лицо, которое улыбается. Поэтому, любезная Сидорова, вложите в последнее слово всю свою душу.
СИДОРОВА. Спасибо, господин судья.
ПЕТРУШКА (поёт). Yes sir, I can boogie… Не за что. Это мой долг.
СИДОРОВА. Спасибо.
ПЕТРУШКА (поёт). …boogie woogie all night long… Это всё? И это ваше хвалёное последнее слово? (Сидорова молчит.) Даже без восклицательного знака? Какое-то дешёвое «спасибо»? (Сидорова продолжает молчать.) Ну как знаешь, дурацкая Сидорова. У тебя был шанс ляпнуть что-нибудь после последнего слова, но теперь ты его упустила. (Поёт.) But I will give you one more chance… Эй, кто-нибудь, тащите уже сюда расплавленный свинец!
ПЕДРИЛЛО. Пойду потороплю их. (Отходит в сторону.)
ПЕТРУШКА. Будь так любезен, голубчик. Скоро обед.
КОМЕНДАНТ. А я пойду потороплю Педрилло, чтобы не отвлекался на всякие глупости. (Подходит к Педрилло.)
ПЕТРУШКА. Будь так любезен, голубчик. Супчика с потрошками очень хочется.
ПЕДРИЛЛО (разговаривает с Комендантом). Я, который отправил в Нерчинск половину телефонной книги.
КОМЕНДАНТ. Мне, который половину телефонной книги колесовал вот этими самыми руками.
ПЕДРИЛЛО. Больше не могу с ним… толпиться.
КОМЕНДАНТ. Что-то так душно сегодня рядом с ним.
ПЕДРИЛЛО. А ведь я хохотун: отправив в Нерчинск всех на «ша», я принёс домой шампанское, смеялся до упаду, как шавка, и читал жене зэка Шаламова.
КОМЕНДАНТ. Я, который лично заливал свинец в глотки Ивановых и Петровых, потому что у этих растяп, литейщиков, здоровенных мужиков, дрожали руки и они промахивались… Но Сидорова — это выше моих сил… и моей нравственности… моего душевного камертона.
ПЕДРИЛЛО. Тем более что она никакая не Сидорова, а актрисочка, наспех подобранная на улице за три рубля.
КОМЕНДАНТ. Тем более что она должна дать тысячи интервью.
ПЕДРИЛЛО. А самое главное — он собрался набить нас соломой.
КОМЕНДАНТ. Что если он вспомнит об этом?
ПЕДРИЛЛО. Что если, вспомнив, он сделает это?
КОМЕНДАНТ. Причём сегодня же.
ПЕДРИЛЛО. Вот я и говорю, что медлить — нельзя.
КОМЕНДАНТ. Больше нельзя канителиться.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (возвратившись к Петрушке, хором). Несут, ваше благородие. Вот-вот. У них температура шалила: никак не могли до нужного градуса разогреть.
ПЕТРУШКА. Свинец-то хоть годный? Вчера был какой-то второсортный: застыл в воздухе, не дойдя до горла. И человечек так кричал. Жалко было человечка. Срывал горло. А должен был молчать. Ибо свинцовая пробка. Недопустимо.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Нет, нет, сегодня свинец что надо. Здоровский свинец. Мы его на крысе испробовали: молчала как миленькая.
ПЕТРУШКА. На крысе — это прекрасно, ребята.
ПЕДРИЛЛО и КОМЕНДАНТ (хором). Но мы всё равно пойдём и проверим. (Будто бы разговаривая, неспешно подходят к Беннигсену.)
ПЕДРИЛЛО. Енерал, как сами?
КОМЕНДАНТ. Как служба, енерал?
БЕННИГСЕН. Служу Помазаннику Всея!
ПЕДРИЛЛО. Не орите. Больше так не орите.
БЕННИГСЕН. Слушаюсь.
КОМЕНДАНТ. Отойдём на два слова. Или просто прогуляемся. У Отца Родного к вам поручение.
БЕННИГСЕН. Есть отойти или прогуляться.
ПЕДРИЛЛО. Ещё тише, енерал. Если можно.
БЕННИГСЕН. Шёпотом, что ли?
ПЕДРИЛЛО. Шёпотом.
БЕННИГСЕН (шепчет). Есть отойти или прогуляться.
ПЕДРИЛЛО. А теперь возьмите меня под правую ручку, а Коменданта — под левую. И, пожалуйста, вы не на плацу, шагайте вкрадчиво, будто вы с дамой вашего сердца.
КОМЕНДАНТ. Енерал.
БЕННИГСЕН. Да, любимая.
ПЕДРИЛЛО. Вы поймёте, что делать. Но, прежде чем делать то, что вы поймёте, мы подадим знак.
КОМЕНДАНТ. Мы встанем на голову. Как только вы увидите, что мы стоим на голове, приступайте.
БЕННИГСЕН. Конечно, дорогая.
КОМЕНДАНТ. Попка предупреждён. Понимаете?
БЕННИГСЕН. Не очень, любимая. Разжуйте мне, пожалуйста.
КОМЕНДАНТ. Он не будет стрелять. Понимаете?
БЕННИГСЕН. Он не будет стрелять. Но в кого, дорогая?
ПЕДРИЛЛО. Енерал, ещё раз. Мы с ним (кивает в сторону Коменданта) встанем на голову. Разумеется, сами мы встать не можем, поэтому попросим ваших карателей подержать нам ноги, чтобы, встав на голову, мы не упали, но простояли достаточное количество времени, пока вы делаете дело. Встав на голову, мы произнесём заветное слово, и слово это: «Японский городовой», и означает оно, что всё норм, мы уверенно стоим на голове, и вы можете приступать. Пока вы делаете дело, Попка, который заранее предупреждён о том, что наша стойка на голове исключает его вмешательство, то есть стрельбу, мирно смотрит в другую сторону, может быть, в порножурнал, а может — на красивых зимних птиц снегирей, которые иногда залетают в Колонный зал Дома союзов. Пока всё понятно?
БЕННИГСЕН. Пока всё понятно, моя прелесть.
ПЕДРИЛЛО. Когда вы сделаете дело, мы принимаем своё естественное положение, и всё возвращается на круги своя. Вы, как старший по званию, объявляете имя нового Помазанника Всея, и жизнь сразу начинает играть новыми красками.
КОМЕНДАНТ. Если что, Енерал, это приказ.
ПЕДРИЛЛО. А кто у нас отдаёт приказы, Енерал?
БЕННИГСЕН. Ух ты, дорогая. Какая недетская неожиданность, любимая.
ПЕДРИЛЛО. Улыбайтесь.
БЕННИГСЕН. Есть улыбаться, дорогая.
КОМЕНДАНТ. А если вы не справитесь с этим простым приказом, мы, от имени и по поручению, попросим Чувака с Семёновской поднять семёновцев. Понимаете что это значит?
БЕННИГСЕН (широко улыбаясь). Да, моя хорошая. Терпеть не могу семёновцев, дорогая. Чувак не понадобится, любимая.
КОМЕНДАНТ. Приказ о произведении вас в генералиссимусы, Японский городовой, уже подписан.
БЕННИГСЕН. Спасибо, дорогая.
ПЕДРИЛЛО. Вот вам табакерка. (Достаёт из-за пазухи табакерку.) Сначала табакеркой.
КОМЕНДАНТ. Вот вам шарфик. (Снимает с шеи шарф.) А потом — на всякий случай — шарфиком.
БЕННИГСЕН. Спасибо за доверие, любимая. Я не подведу вас, дорогая.
ПЕДРИЛЛО. Всё, расходимся.
Педрилло и Комендант тут же встают на головы, предварительно попросив солдатиков из Сводного Карательного отряда им. ПСН подержать их ноги, пока они стоят на голове. Встав на головы, они произносят: «Японский городовой».
Беннигсен парадным шагом подходит к Петрушке и бьёт его по голове табакеркой. Петрушка падает. После чего Беннигсен душит Петрушку шарфиком. На всякий случай.
Педрилло и Комендант встают на ноги. Комендант подходит к Медвежьему Вожаку, Шарманщику, Фельдъегерю, Каждой и Дворнику. Педрилло подходит к Беннигсену.
КОМЕНДАНТ. Готовы ликовать, защитнички?
ДВОРНИК. Всегда. Как надо ликовать, ваше высокопревосходительство?
КОМЕНДАНТ. Да здравствует Помазанник Всея Педрилло Первый. Справитесь? Текст годный?
ДВОРНИК. Справимся. Текст прекрасный. (Кричит троекратно.) Да здравствует Помазанник Всея Педрилло Первый! (Медвежий Вожак, Шарманщик, Фельдъегерь и Каждая аплодируют.)
ПЕДРИЛЛО. Поздравляю вас с новым воинским званием, генералиссимус Беннигсен.
БЕННИГСЕН. Служу Помазаннику Всея Педрилло Первому!
ПЕДРИЛЛО. Генералиссимус, между тем у вас, кажется, бунт. Взгляните-ка на этих Кузнецова, Попова, Васильева, Петрова-2, Соколова, Михайлова, Новикова, Фёдорова, Морозову, Волкову, Алексееву, Лебедеву, Семёнову, Егорову, Павлову, Козлову, Степанову, Николаеву, Орлова, Андрееву, Макарова, Никитину и, конечно, Захарова. Не говоря уже о Сидоровой. Они молчат, генералиссимус. Неужели они не рады новому Помазаннику Всея? Пообещайте им, что ли, амнистию.
БЕННИГСЕН. Сейчас, ваше высокоблагородие. (Подходит к обвиняемым и стреляет в Кузнецова, потом в Попова, затем в Козлову.) А ведь новый Помазанник амнистию вам посулил. А вы почему-то не радуетесь? Васильев, что надо сейчас кричать? Чему надо сейчас радоваться? (Васильев молчит. Беннигсен стреляет в него в упор.) Морозова, что надо сейчас кричать? Чему надо сейчас радоваться? (Морозова молчит. Беннигсен стреляет в неё в упор.) Что же вы всё молчите-то? У старого Помазанника апоплекалипсис, а вы даже не улыбнулись. Сколько вас надо положить, чтобы вы возрадовались новому Помазаннику Педрилло Первому? Петров-2, ответь.
ПЕТРОВ-2. Да здравствует Педрилло Первый, Помазанник Всея!
БЕННИГСЕН. А улыбочку, Петров-2? (Петров-2 улыбается.) А остальные чего ждут? Смерти Сидоровой?
Оставшиеся обвиняемые, широко-широко улыбаясь, кричат: «Да здравствует Педрилло Первый, Помазанник Всея!» Кричат и кричат. Улыбаются и улыбаются. А потом, когда наконец замолкают, потому что нельзя же вечно широко улыбаться и надрывно кричать, не попив хотя бы растопленного снега, кто-нибудь обязательно спрашивает у самого пожилого карательного солдатика: «Можно нам ещё поулыбаться и покричать?», потому что снаружи тоже кричат, громко топая, наверное, красиво вышагивая и широко улыбаясь, а отставать от Подданных снаружи — плохо, очень плохо, а опережать и перекрикивать — хорошо, очень хорошо.
И да поможет им крик.
Конец книжки.
