Когда, Ока одумается и́
поскачет в даль апреля, вдоль апреля
пойдём и водомеристые мы.
Собьём плоты и, ни за что не веря
в утрату льда, рванём рекою вспять
к истокам, на югá, к воде, как локоть,
кусать её и пасти ощерять
на дёготь-чай, наломанный, исчмокать
который — удовольствие: родник —
лёд до сих пор, его крушили ломом!
Отловим ветер в ватники, и блик
от ярых рож зашмыгает ведомым.
(…)
Открытка судобегства по Оке,
плот — наша марка водоплавной страсти,
когда в тебе февраль. Он по шуге
первостатеен; вскрытие им скрасьте.
поскачет в даль апреля, вдоль апреля
пойдём и водомеристые мы.
Собьём плоты и, ни за что не веря
в утрату льда, рванём рекою вспять
к истокам, на югá, к воде, как локоть,
кусать её и пасти ощерять
на дёготь-чай, наломанный, исчмокать
который — удовольствие: родник —
лёд до сих пор, его крушили ломом!
Отловим ветер в ватники, и блик
от ярых рож зашмыгает ведомым.
(…)
Открытка судобегства по Оке,
плот — наша марка водоплавной страсти,
когда в тебе февраль. Он по шуге
первостатеен; вскрытие им скрасьте.
