Никак
Действующие лица
ДЯДЯ, не чей-то, а изо рта ребёнка, который. А так, для всех прочих, или «брат», или «мужик», или «ну-ты-даёшь», или «слезь-сволочь», или «кончай-выделываться», или совсем уж любезное: «олух царя».
МАЛЬЧИК, который (см. выше) ребёнок, который всегда готов помочь Дяде в его неистребимом затруднении, да только вечно не на месте, потому что школа, пятый (а то и четвёртый), очень важный для будущей жизни среди этих, класс. (Но вот в чём штука: что если это не совсем дитятко… вдруг это вполне себе взрослый дяденька годков 14-16-ти, только крепко отстающий…)
НАРОД, безразличный до умопомрачения Дяди, спешащий, отрешённый, зашуганный, конченый; в общем, бедолага и броуновская ширнармасса, а не, гм, демос.
МЕНТ (нужен тут Мент?.. А, пусть будет — мало ли что).
ПОЛТОРА, Иван, землекоп с цветами и тортом в поисках Женщины (причём не какой-то, а Его, да ещё и из Токио); две-три фразы, зато какие. (Но искать у нас барышню из Токио — это всё-таки перебор. Говорит о чём-то, не так ли?)
ВРОНСКИЙ, Алексей Кириллович, флигель-адъютант, бывший Дядя (?).
Опять
Место, конечно, оживлённое: не Сибуя, но Народ ходит и ходит, и днём, собаки, и ночью шастают, и нет на шатунов никакого сладу, разве что палить в них из амбразуры окна из духового ружья солью, палить прицельно, в ляжки, жирные затылки и отставленные пухлые ручки с вонючими сигариллами. Впрочем, ходят и ходят, не в том дело.
Неподалёку от, но в зоне прямой видимости таскающейся ширнармассы, некий Дядя (который «ну-ты-даёшь» и пр., см. выше) задумал сунуть голову в петлю, чтобы зачем-то решить свои, гм, проблемы прилюдно. Устало и даже как-то привычно принёс с собой табуретку, встал на неё, пристроил крепенькую намыленную верёвочку к столбу, на котором для всеобщего любопытствующего обозрения некогда вешали беглых холопов (а теперь, лет как тринадцать, перестали, ибо всеобщая декларация чего-то там, и люди нынче — едва ли не птицы), а ещё намеревались вздёрнуть Иисуса, если б только сыскался (но нет, ни одного за всё время: ни до быстроногих холопов, ни во время, ни после), и — сунул голову в пеньковое изделие.
И — остолбенел, не хуже деревянного изделия, к которому приладился. И никак, ну совсем никак, как ни пыжится, не может переступить на край табуретки, чтобы.
Так и стоит.
Отчего же? — Отнялись ноги, отнялись руки, отнялось всё. Но не рот: упрашивает, отбрёхивается, читает нотации и даже просит, гм, представителей власти «оградить». Вот ведь.
ДЯДЯ (в полосатой — да ещё и оранжевой — спальной пижаме, а на лице… а на лице не грим даже, но недоделанный макияж: один глаз накрашен, а другой — брошен, смазан, грязен, и из-под спальной пижамной шапочки торчит, гм, коса русая, хотя сам Дядя, кажется, брюнетистый, хоть и седой. Словом, выглядит он отчего-то этакой мценской Макбет, Катериной Львовной, если только вы помните такую, а если помните — способны представить её полунакрашенным мужчиной среднего+ возраста). Эй.
НАРОД. Вы мне?
ДЯДЯ. Вам. Конечно, вам. Кому же ещё.
НАРОД. Что, брат, не можешь?
ДЯДЯ. Не могу, брат.
НАРОД. И я не могу — некогда. (Убегает.) Прости, брат…
ДЯДЯ. И ты меня прости. Эй. Э-э-эй.
НАРОД. Меня, что ли, хотите?
ДЯДЯ. Вас, сестра.
НАРОД. Чем могу?
ДЯДЯ. У вас есть брат?
НАРОД. Как ни странно, есть. Такой придурок, прости господи. И от отца другого, и, знаете ли, дворник. Или сторож. Я уже запуталась. Ничего общего. Звоним друг другу 3-го января, на Новый год. Произносим пять слов: «брат/сестра», «с праздником», «желаю всего», «пока». А в чём вопрос?
ДЯДЯ. Окажись ваш брат в моей ситуации, вы помогли бы ему?
НАРОД. И какая же у вас ситуация?
ДЯДЯ. Я на табуретке, но не могу пошевелиться, ни одним членом. Если бы ноги слушались, я соскользнул бы с табуретки, и петля наконец затянулась.
НАРОД. Вам это так надо?
ДЯДЯ. Очень-очень.
НАРОД. Ясно.
ДЯДЯ. Вы выбили бы табуретку из-под брата?
НАРОД. Вы артист, что ли? Это какой-то уличный спектакль? Когда аплодировать? Нас снимают? Я не разрешаю вам съёмку. Сейчас же прекратите.
ДЯДЯ. «Артист»? Я не понимаю.
НАРОД. Ой, да вы же накрашены… И одеты, как клоун. Кто так сейчас ходит… Только клоуны в моргах и… А, так вы сумасшедший. Я догадалась. На клоуне были бы ботинки на 15 размеров больше, а вы в тапочках. Сколько же теперь психов, в кого ни плюнь — повреждён в уме…
ДЯДЯ. Отнюдь, сестра. В правом кармане пижамного, гм, пиджака лежит справка из диспансера. Пожалуйста, прочитайте.
НАРОД. …Или это какой-то тест?
ДЯДЯ. «Тест»?
НАРОД. На отзывчивость, что ли. На человечность. Если что — могу купить вам кофе. Только напишете потом в отчёте, что я не такая уж сволочь. Хотите кофе? Тут продают неплохой.
ДЯДЯ. Вы думаете мне сейчас до кофе?.. У меня всё отнялось, и, что ужасней всего, ноги. Хотя в жизни… когда я не на табуретке… я ходок и даже бегун. Вы за сколько 1 км пробегаете?
НАРОД. Ничего, у меня есть минутка. Я напою. Вам с сахаром?
ДЯДЯ. Три ложки, пожалуйста.
НАРОД. В такой маленький стаканчик?
ДЯДЯ. Дурацкая привычка.
НАРОД. А, три пакетика. Поняла. (Уходит за кофе. Возвращается. Понимает, что не достанет до рта Дяди. Бежит к кофейному ларьку за стулом: «У вас есть стул или, я не знаю, стремянка… лестница? Дайте мне, пожалуйста, стул на минуточку. Я только исследователя с косичкой напою и тут же верну. Спасибо!» Теперь достаёт. Поит.) Не спешите, ма-а-аленькими глоточками… Я промокну вам губы. Платок чистый. Как вы и просили, три сахара. Не самый отвратный кофе, правда же?.. Я прошла тест?
ДЯДЯ. Как вам угодно.
НАРОД (относя стул). Что вы сказали?
ДЯДЯ (кричит). Но лучше бы вы выбили из-под моих чёртовых соляных ног табуретку!
НАРОД (не слыша). Что вы сказали?
ДЯДЯ. Ваша минутка вышла. Вам пора.
НАРОД (вернувшись). Простите, но мне пора.
ДЯДЯ. Спасибо за кофе. Оказывается, это неплохо — выпить кофе перед уходом.
НАРОД (уходя). Одного не понимаю, зачем ради какого-то теста так разодеваться…
ДЯДЯ. Кто-нибудь… Люди… Есть тут люди?..
НАРОД. Ну есть один, и чего?
ДЯДЯ. Вы полагаете, вы человек?
НАРОД. Ну-ты-даёшь. Выбить бы из-под тебя табуретку. (Собирается уходить.)
ДЯДЯ (вдогонку). Ну так выбейте, пожалуйста! Если вы действительно человек, то не будьте хотя бы бессмысленным: вас просят — войдите в положение и не откажите. И вы не пожалеете. У меня во внутреннем кармане — завещание. Нотариус где-то тут, отошёл, курит, не очень-то верит, нервничает. Возьмёте мой телефон и вызовите его. Впишем в бумагу ваше имя, и готово. Я не богат, но кое-что есть.
НАРОД (останавливается, через плечо). Ещё чего. (Уходит.)
ДЯДЯ. Алё, с собакой. Подойдите. Чего скажу.
НАРОД. Близко не могу: мой волкодав чужих поедом ест.
ДЯДЯ. О-о-очень хорошо! Пусть он набросится! Пусть свалит меня! Я вам заплачу! Деньги лежат в левом кармане, простите, пижамной курточки. Семь штук по сто. Сколько это будет… Восемьсот или даже девятьсот. Этого хватит?
НАРОД. На что?
ДЯДЯ. За что?
НАРОД. Вот именно.
ДЯДЯ. Спустите на меня собаку, сказав ей «фас». Или что там вы говорите, когда хотите, чтобы собака сбила человека, стоящего на табуретке.
НАРОД. И покоцала?
ДЯДЯ. И покоцала.
НАРОД. Насмерть?
ДЯДЯ. Как угодно.
НАРОД. Насмерть стоит дороже.
ДЯДЯ. Но у меня с собой только семь по сто.
НАРОД. А надо три пятьсот. За три пятьсот она свалит вас и придушит. Если я отзову, сказав «фу», убивать не станет. Но только не здесь. Лучше всего ночью в чистом поле и при двух свидетелях: вашем и моём. Но сначала мы подпишем договор об отказе от претензий в случае тяжких увечий или чьей-нибудь смерти.
ДЯДЯ. Типа «в моей смерти прошу винить только меня, дурака»?
НАРОД. Типа.
ДЯДЯ. Ничего не выйдет. И денег с собой таких нет, и надо здесь и сейчас.
НАРОД. За какие-то семьсот при всех этих, которые сбегутся, чтобы меня четвертовать, а собаку — объявить бешеной?
ДЯДЯ. За семьсот.
НАРОД. Не смешите.
ДЯДЯ. Извините, что потревожил.
НАРОД. Ничего. Приятного вам дня. Надеюсь, вам повезёт. (Уходит.)
ДЯДЯ. Эй, ты, с ещё одной блохастой собакой! Быстро подскочил! И на полусогнутых! И собака твоя пусть стелется! (В сторону.) С собакой у меня совсем не выходит, но — есть задумка.
НАРОД. Чё ты сказал, мужик?
ДЯДЯ. Собака твоя — редкая сволочь, а сам ты — говно. Я же вижу: жене изменяешь, учился на тройки, не дебил, но бестолочь, наверняка торгуешь салом — но жалким малым оптом, а жена тебя терпит только за то, что ты возишь её на море, где она тебе изменяет (впрочем, она и здесь тебе изменяет, с соседом и соседкой). Я прав? Я прав. И своего мнения я ни за что не изменю. Обозвать тебя ещё как-нибудь?
НАРОД. Ну-ка быстро слез с табуретки, чтобы я набил тебе морду.
ДЯДЯ. И не подумаю. И, не подумав, готов плевать в тебя своею жирной туберкулёзной слюной.
НАРОД. Чего-чего?
ДЯДЯ. Чахоточной. Чтобы твоя притырочная собака озлилась и бросилась на твою защиту. (Понизив тон.) Да не пугайтесь вы. Так надо. Подыграйте, пожалуйста. И пусть ваш милый бобик вопьётся мне в горло.
НАРОД. Это для чего же «так надо»?
ДЯДЯ (снова на повышенных тонах). А ведь я плюну в тебя, негодяй! (Плюёт.) Хочешь ещё? Или готов обтекать? Граждане, он торгует прогорклым салом, которое окунает в шоколад, чтобы не так воняло!
НАРОД (подтянувшийся на крик, обращается к «торговцу салом»). Это правда? Мужик, зачем ты так делаешь? Ты же нас травишь. Я знаешь как сало люблю. И холодец.
ДЯДЯ. И жена у него толсто…бёдрая негритянка! Я слышал, как она говорит! Она до сих пор не может просклонять такую простую фамилию, как Иванов. Я ей: «Мадам, как будет Иванов в родительном падеже?» А она мне: «Да пошёл ты в жопу, олух царя».
НАРОД (подтянувшийся на звуки распри). А дети у тебя, мужик, какого цвета?
ДЯДЯ. А, испугался!.. Оставьте его, не бейте его, товарищи, он уже уходит. Давай-давай отсюда! Троечник… Я бы лучше о вáс два слова сказал. Можно?
НАРОД. Обо мне?
ДЯДЯ. О вас, фашист проклятый. Почему вас волнует, какого цвета у торгаша дети?
НАРОД. Ну всё. Ты мне сразу не понравился и уже надоел. Что тебе сделать, чтобы тебе было плохо до конца жизни?
ДЯДЯ. Спасибо. Табуреточку. Из-под меня. Выбейте. Пожалуйста.
НАРОД. Зачем тебе это? (Осматривает Дядю.) А, ты же в петельке почти болтаешься…
ДЯДЯ. А фашист-то глазастый.
НАРОД. Ну извини, что сразу не въехал.
ДЯДЯ. Ну извиняю. (Никогда не думал, что буду прощать фашиста.)
НАРОД. Я. Табуреточку. Из-под тебя. Выбью. Да с песней в сердце. И меня загребут по 105-й, от шести до пятнадцати. Свидетелей-то вагон и тележка.
ДЯДЯ. А если я отгоню вагон свидетелей?
НАРОД. И они ни гугу, даже если менты пытать их будут?
ДЯДЯ. Да я их сейчас так обложу, что они не только удалятся, но и помочь вам захотят, товарищ фашист.
НАРОД. Что ж, попробуй. Не будет никого — выбью табуреточку-то. Как не выбить, если хочется и человечек просит. Да ещё с таким шнобелем. Ты сам из каких, шизик?
ДЯДЯ. Я же говорю: фашист. А сам я, фашист, не из фашистов.
НАРОД. Значит я правильно подумал. Я никогда на ваш счёт, собаки носатые, не ошибаюсь. Только ты, шизик, если вдруг выживешь, а меня повяжут, не говори ментам, что я про твой нос плохо говорил.
ДЯДЯ. Не скажу.
НАРОД. …а то другую статью пришьют. Кстати, и уши у тебя не наши.
ДЯДЯ. Не наши. Тоже мне открытие.
НАРОД. Тогда гони свидетелей. У меня руки прям чешутся.
ДЯДЯ. Или ноги?
НАРОД. Если ногами — то ноги. Так свербят, так свербят.
ДЯДЯ. А фашист-то ещё и чесоточный… Люди! Послушайте меня. Я стою на стрёме. Я стою на стрёме на этой домашней табуретке, то есть стою высоко, а значит — гляжу далеко. Не могли бы вы, козлы и бараны, — а вы все, без сомнений, они и есть, — слинять с глаз моих долой, чтобы вот этот хороший человек сделал своё белое дело без лишних глаз? Ибо лишние глаза в его светлом деле ни к чему. Я вас очень прошу. Встал бы на колени, но не могу — отнялись, отнялось всё, лишь язык по счастливой случайности цел и с удовольствием треплет вам нервы. Дорогие скоты. Хватит пялиться. Хватит вслушиваться. Просто уйдите. Дайте нам побыть наедине. Если же вы, бараны и козлы, захотите остаться, то не стойте, как отнявшийся я, столбом, а помогите хорошему человеку сделать его белоснежное дело. Потому что во мне восемьдесят кг, а хороший человек хлипок и метр в кепке, посему дело может затянуться. А мне не хотелось бы. Я и так тут торчу, торчу часами, торчу не первый день, торчу, как мне уже начинает казаться, вечность, потому что рожи ваши мне до боли знакомы, потому что только лица не запоминаются, а рожи козлов и баранов — сразу и навсегда, ибо должно же что-то сниться приличному человеку в ночных кошмарах…
НАРОД. А если я останусь и помогу этому… в кепке… что мне за это будет?
ДЯДЯ. Моя живейшая благодарность.
НАРОД. А дело-то стоящее?
ДЯДЯ. Очень. Сделав его, вы впервые сделаете что-то настоящее.
НАРОД. Слушай, зачем мне помощники? Я и без них справлюсь. Отваживай их, и поскорее. У меня скоро смена.
ДЯДЯ. В общем, пошли отсюда. Все. И вы тоже, помощничек. Что б я вас не видел. И не вздумайте подглядывать.
НАРОД. Уходят, но не все.
ДЯДЯ. Я стараюсь… Ты чего осталась, старушка? Ты хочешь, чтобы этот отнял у тебя кошелёк? Ты посмотри на его рожу. Он отнимет и даже денег на трамвай не даст. Он в мороз до трусов разденет и даже варежек не оставит. Урка же… А вы в очках? Вам не стыдно внимать двум сумасшедшим? Да я же из Кащенки с детства не вылажу, а этот — из колоний. Брысь отсюда.
НАРОД. А нам интересно, что вы всё-таки задумали.
ДЯДЯ. Очень?
НАРОД. Безумно.
ДЯДЯ. Гниды вы, а не Народ. Так вот, гниды, я попросил этого выбить из-под меня табуретку. Этот любезно согласился, но — без свидетелей. Теперь вы уйдёте?
НАРОД. Теперь мы тем более не уйдём.
ДЯДЯ. Почему?
НАРОД. А где ещё такое увидишь? Всегда хотел посмотреть, как человек вешается.
ДЯДЯ. Яйца вши, как и сказано.
НАРОД. А я не уйду, потому что хочу, чтобы вы жили. Живите!
ДЯДЯ. Да не могу я жить.
НАРОД. А вы всё равно живите. Правда же, друзья? Кто готов заступиться за человека, когда этот в кепке будет выбивать из-под него табуретку?
ДЯДЯ. Спасибо, любезные, но, право же, это лишнее. Я ведь совсем о другом прошу…
НАРОД. Ну я.
НАРОД. И я.
НАРОД. И я тоже, хотя мне уже пора.
НАРОД. Не дадим этому в кепке укокошить мирного человека на табуретке! Пусть он оступился, задумав такое, но он не виноват, что некоторые способны выбивать табуретку из-под ног, которые не ведают, что творят!
ДЯДЯ. Ох. Что же вы за люди такие…
НАРОД. А я помогу этому в кепке, потому что одному ему с такой толпой радетелей не справиться.
НАРОД. И я.
НАРОД. И я тоже, хотя мне уже пора.
НАРОД. Не дадим же радетелям помешать кепке! Пусть свершится задуманное!
НАРОД. Не дадим.
НАРОД. Ни за что не дадим.
ДЯДЯ. Господи, за что мне это… Ещё немного, и я стану здешней знаменитостью. Только бы не вызвали телевидение…
НАРОД. А давайте вызовем телевидение, чтобы оно было свидетелем, как мы отстояли человека на табуретке от этих!
НАРОД. Народ, хватит стоять! Пошли выламывать табуретку из-под ног этого и из рук этих!
НАРОД. Люди, все на защиту человека на табуретке!
ДЯДЯ. Товарищ Мент! Товарищ Мент! Обратите внимание. Сейчас будет столпотворение и столкновение. А это плохо. Товарищ Мент, у меня по карманам рассовано взрывное устройство. И оно вот-вот будет приведено в действие. Пожалуйста, уведите людей подальше и оцепите территорию в радиусе трёх км. Взрывчатка очень мощная. Нитроглицерин. Пока тут люди, я не могу сделать своё чёрное дело.
МЕНТ. Слышу тебя, мужик на табуретке! А ну пошли все отсюда! Вы разве не видите, что он в поясе шахеда?!
ДЯДЯ. Не «шахеда», а «шахида».
МЕНТ. Да какая разница.
ДЯДЯ. Разница, конечно, невелика, но есть.
МЕНТ (в рацию). Вызываю подкрепление. Срочно пришлите несколько нарядов. Нужно эвакуировать всю местность. Тут один стоит на табуретке и собирается взорваться, а одни не дают ему это сделать, а другие хотят помочь. Срочно пришлите…
НАРОД. Ты что несёшь, мужик на табуретке? Людишек ты прогнал, но мент никуда не денется, и он увидит, как я из-под тебя табуретку выбиваю. В общем, я сваливаю.
ДЯДЯ. Да погодите вы. Выбейте тихонько и под шумок уходите. Зачем же вы так со мной, дорогой фашист…
НАРОД. А ты не вини меня: сам вешаешься — сам и выкручивайся. Значит — не всё продумал… А тихонько уже не получится. Сейчас знаешь сколько ментов набежит. Всё, дядя, меня нет. Удачно тебе повеситься. Если тут обезлюдеет, когда рванёт, — звони.
ДЯДЯ. И вам удачи, фашистская морда… Товарищ мент, а, товарищ Мент!
МЕНТ. Чего тебе?
ДЯДЯ. Я пошутил. Нету никакого тринитротолуола. Я просто хотел повеситься в одиночестве, потому что все эти смертельно мне надоели. Сначала хотел при них, но отказало всё, кроме языка. А теперь хочу без них, но не могу — занемел. Простите ещё раз.
МЕНТ (в рацию). Всё отменяется, отменяется всё, не надо никакого подкрепления, человек хотел повеситься, а ему мешали, вот он и объявил себя шахедом, чтобы побыть в одиночестве. (Рация бубнит.) Я знаю, что вы не очень-то и собирались. (Рация бубнит.) Есть врезать падле шахеду промеж глаз. (Рация бубнит.) Нет, до глаз не достану. Врежу по рёбрам. Конец связи.
ДЯДЯ. Спасибо.
МЕНТ. Чего «спасибо»? Сейчас буду бить.
ДЯДЯ. Пожалуйста. Я всё равно ничего не чувствую. Только посильнее. Получше размахнитесь. А правильнее всего будет с разбега. Может быть, хоть вы сумеете сбить меня, и я повисну…
МЕНТ. Знаешь что, дядя… Не буду я тебя с разбегу. Даже не надейся. Народ же начеку. Ты повиснешь, а мне потом объяснительные до пенсии писать. А я это дело не люблю.
ДЯДЯ. Ну пожалуйста, товарищ Мент. Вы не представляете, как мне это нужно.
МЕНТ. Сейчас я подойду (подходит) и аккуратно вломлю тебе дубинкой по рёбрам (бьёт). Вломил. Можно сказать, филигранно. Можно так сказать?
ДЯДЯ. Вполне.
МЕНТ. Даже не шелохнулся. Больно? Сможешь стоять?
ДЯДЯ. Даже не почувствовал. Всё же отнялось. Только лёгкий толчок. Спасибо, стоять впредь смогу.
МЕНТ. Пойду я. Счастливо тебе постоять, мужик.
ДЯДЯ. И вам счастья в личной жизни.
МЕНТ. А ещё тебе — здоровья. Зови, если хулиганы пристанут.
ДЯДЯ. Ну а как же, вас в первую очередь.
МЕНТ. Ага. Я вон там, как и ты, стою. Только не на табуретке. Кричи громче. Тут километра три, и слух у меня не очень: мамка недоглядела, и я до двадцати трёх болел отитом. Оттого и в лётчики не взяли, вертели у виска, когда я заявился. А я так хотел бомбить…
ДЯДЯ. Кого же вы хотели бомбить?
МЕНТ. Да хоть кого-нибудь. Извини, рацию оставить не могу. У меня одна.
ДЯДЯ. Ничего, у меня голос зычный.
МЕНТ. Приятно было…
ДЯДЯ. А мамка-то как недоглядела?
МЕНТ. А, пошла с подружками водку жрать, а меня оставила на морозе.
ДЯДЯ. В колясочке?
МЕНТ. В колясочке.
ДЯДЯ. Долго её не было?
МЕНТ. А, трое суток.
ДЯДЯ. Бывает…
МЕНТ. И не такое. Это ещё что. А так она очень хорошая.
ДЯДЯ. Да-да, матери другими не бывают.
МЕНТ. До свидания, дядя.
ДЯДЯ. До новых встреч… Секундочку, товарищ Мент.
МЕНТ. Есть секундочку.
ДЯДЯ. Вы точно не хотите столкнуть меня с табуретки?
МЕНТ. Честно?
ДЯДЯ. Ну а как ещё…
МЕНТ. Это как с бомбардировками: очень хочется, и всё равно кого, хоть первого встречного, первого встречного — особенно. Сначала так и делал: давал волю самопроизвольному желанию…
ДЯДЯ. А теперь?
МЕНТ. А теперь сдерживаюсь. Подучился. Книжку одну прочитал, очень помогла. Лев, что ли, Толстый, не помню названия.
ДЯДЯ. А просто так придушить могли бы?
МЕНТ. Кого именно?
ДЯДЯ. Незнакомого. С характерной, допустим, внешностью.
МЕНТ. Это с гор, что ли?
ДЯДЯ. Почему «с гор»? Меня в Грауэрмана родили.
МЕНТ. Мог бы? Ещё спрашиваешь!..
ДЯДЯ. Значит — свидимся.
МЕНТ. Ага… Вспомнил я. Знакома мне твоя морда, дядя. Это же ты вчера стоял на табуретке вон там?
ДЯДЯ. И вчера. И позавчера. И… Я.
МЕНТ. Значит — до новых встреч. (Уходит, бубня что-то в рацию.)
ДЯДЯ. Мальчик, эй, мальчик.
МАЛЬЧИК. Чего тебе, дядя?
ДЯДЯ. Мальчик…
МАЛЬЧИК. Да, Дядя.
ДЯДЯ. Видишь ли, Мальчик… Мне очень нужна твоя помощь. Именно твоя.
МАЛЬЧИК. А что, других мальчиков тут нет?
ДЯДЯ. Есть, целые толпы, но зачем они мне, если есть ты, если я верю только в тебя, если ты один на целом свете способен сделать для меня доброе дело…
МАЛЬЧИК. Откуда знаете?
ДЯДЯ. Твоё лицо кажется мне а) располагающим, б) обнадёживающим, в) знакомым.
МАЛЬЧИК. Дядя, у меня вторая смена. И если я опоздаю, новый папочка снова будет бить меня до потери сознания.
ДЯДЯ. «До потери сознания» — это не слишком образно?
МАЛЬЧИК. Это в самый раз.
ДЯДЯ. Тогда — извини великодушно.
МАЛЬЧИК. Вы завтра будете стоять?
ДЯДЯ. Не хочу, но наверняка придётся.
МАЛЬЧИК. Тогда до завтра, Дядя. Завтра у меня третья смена.
ДЯДЯ. Спасибо, добрый Мальчик. Не обманешь?
МАЛЬЧИК. Я этому ещё не научился. (Уходит.)
ДЯДЯ. Значит — есть надежда.
НАРОД (несколько гопников; здесь и далее один из гопников начинает фразу, а другие подхватывают, заканчивая её хором). Рéбя, а чего это он стоит?
НАРОД. Ребя, а чего это он так вырядился и с косичкой?
НАРОД. Ребя, а может, уроним его?
НАРОД. Ребя, да у него же петля на шее.
НАРОД. Ребя, ронять нельзя.
НАРОД. Ребя, с петлёй нельзя?
НАРОД. Ребя, ему тогда кранты.
НАРОД. Ребя, а нас посадят.
НАРОД. Ребя, нам ещё рано сидеть.
НАРОД. Ребя, лучше сдохнуть от ножа сегодня, чем сидеть завтра.
НАРОД. Ребя, но ведь что-то с ним можно сделать?
НАРОД. Ребя, ему можно дать закурить.
НАРОД. Ребя, особенно если он не курит.
НАРОД. Ребя, раскурите ему бычок.
НАРОД. Ребя, засуньте бычок в его пасть.
НАРОД. Ребя, он выплюнул.
НАРОД. Ребя, походу он паралитик.
НАРОД. Ребя, он с пацаном говорил.
НАРОД. Ребя, разве паралитики говорят?
НАРОД. Ребя, от разговоров помогает носок.
НАРОД. Ребя, с моей правой вонючей ноги.
НАРОД. Ребя, и с моей левой тоже.
НАРОД. Ребя, засуньте оба носка ему в хлебало.
ДЯДЯ. Ребя, не надо. Вдруг мне станет плохо. Как я позову скорую?
НАРОД. Ребя, это паралитик, у которого не закрывается рот. (Суют носки в рот Дяди.)
НАРОД. Ребя, теперь он мычит.
НАРОД. Ребя, это нормально: паралитики, как и коровы, всё время мычат.
НАРОД. Ребя, а не раздеть ли нам его?
НАРОД. Ребя, можно спустить с него штаны. (Спускают с Дяди штаны.)
НАРОД. Ребя, можно спустить с него трусы. (Спускают с Дяди трусы.)
НАРОД. Ребя, ни у кого нет с собой кленового листа?
НАРОД. Ребя, зачем нам кленовый лист?
НАРОД. Ребя, паралитику холодно, его надо одеть. (Отнимают у прохожего букет из сухих листьев и плюнув на самый большой лист, лепят его на причинное место Дяди.)
НАРОД. Ребя, он согрелся.
НАРОД. Ребя, а усы?
НАРОД. Ребя, самые лучшие усы получаются из грязи. (Едва дотягиваясь, подпрыгивая, рисуют Дяде усы. Нарисовав, вытирают руки о Дядю. Потом специально пачкают руки, чтоб вытереть их о курточку и спущенные штаны Дяди. Повторяют это несколько раз.)
НАРОД. Ребя, мне слегка стыдно и немного надоело. (Чуть подумав, синхронно падают на землю от неудержимого гогота, задирают ноги, бьют себя по ляжкам.)
НАРОД. Ребя, пошли девок щупать.
НАРОД. Ребя, они по нашим улицам целыми стадами шляются.
НАРОД. Ребя, они хотят, чтобы их щупали. (Уходят.)
ДЯДЯ. М-м-м. М-м-м! М-м-м!!!
ПОЛТОРА (услышав и увидев Дядю). Ох. (Подбегает к Дяде, откладывает в сторону букет и торт.)
ДЯДЯ. М-м-м! (Полтора вынимает носки изо рта Дяди.) Спасибо! (Полтора надевает на Дядю спущенные трусы и штаны.) Спасибо огромное! (Полтора вынимает голову Дяди из петли. Верёвку сворачивает и прячет в карман.) Зачем вы это?! Верните меня в петлю! Я прошу вас! Отдайте хотя бы верёвку. (Полтора снимает Дядю с табуретки и ставит его на землю.) Я прекрасно стоял. Зачем вы сняли меня? (Полтора снимает с себя майку и стирает ею усы с лица Дяди.) Что вы делаете? Что у меня с лицом? (Полтора показывает руками: пышные закрученные вверх вполне себе гусарские усы.) А, это. Спасибо пребольшое. (Онемение быстро проходит, и вскоре Дядя садится на табуретку, вскакивает с неё, несколько раз приседает и подпрыгивает.) Вот! Стоит сойти с табуретки, — и я как новенький. А на ней, когда накинута верёвка, — как старенький :-(… Никак не получается!.. Что же со мной такое… У вас нет мыслей? (Полтора пожимает плечами.) (Дядя разглядывает Полтору.) Это же кальсоны? (Показывает на кальсоны на Полторе. Полтора кивает.) Сто лет таких не видел.
ПОЛТОРА. Спецовка.
ДЯДЯ. И чем вы занимаетесь? (Полтора показывает, что копает землю лопатой.) На кладбище? (Полтора мотает головой и жестами пытается показать, что роет ямы, переходящие в траншеи, переходящие в ямы, а иногда даже в воронки.) Окопы? Сейчас многие этим зарабатывают. (Полтора мотает головой.) А, понял: каналы для марсиан. (Полтора делает удивлённое лицо.) Это что же, вы не знаете, что это каналы? Вам разве не сказали, что они скоро высадятся? (Полтора мотает головой.) Бедный вы мой. Уже в этом эоне. (Полтора жестами показывает, что не верит в каналы и марсиан.) Ну, как знаете… Вижу, вы с цветами и тортом. В гости идёте?
ПОЛТОРА. Это жалованье. Свежая получка.
ДЯДЯ. И куда же вы с жалованьем?
ПОЛТОРА. Ищу женщину из Токио.
ДЯДЯ. У нас? Здесь? (Полтора кивает.) Потерялась?
ПОЛТОРА. Не, просто не находится.
ДЯДЯ. Красивая? (Полтора несколько раз кивает: очень, очень, безумно красивая.) Наша?
ПОЛТОРА. Зачем мне наша?
ДЯДЯ. Да так…
Полтора, не принимая отказа, отдаёт цветы и торт Дяде и уходит. Дядя, прихватив табуретку, возвращается домой. Быстро вечереет.
Снова
На следующий день, в том же месте, с тем же оживлением: не Сибуя сукуранбуру ко:сатэн, но Народ ходит и, подняв от телефонов замыленные глаза, видит, что неподалёку на табуретке этакой супругой г-на Лота замер Дядя, голова которого находится в крепенькой верёвке, пристроенной к столбу, который теперь не используется, но раньше… Дядя стоит так с самого утра и снова ничего не может с этим поделать: как только он залезает на табуретку и набрасывает петлю на шею (чтобы, разумеется, повеситься, а не развлекать почтенную публику), всё его тело, кроме языка-рта, отнимается. Сегодня Дядя почему-то во всём кричаще клоунском: огромные башмаки, блескучие разноцветные шаровары и кафтан, красный нос-картофелина на резинке, непритязательный (но детям нравится) грим. И рыжий парик, конечно. (Как всегда, но это уже необязательная подробность, на нём всё чистое-чистое, вкусно пахнущее мылом «Детское», ибо умирать в грязном не то что не принято, но — не хочется. Во всяком случае Дяде, а нашего мнения на сей счёт он не спросил.)
Дядя стоит и взывает (верёвка, как ни крути, должна быть затянута, для чего тело обязано не истуканом выситься, но висеть чётко и отвесно), Народ пристаёт, для порядка, не очень-то желая знать, допытывается и, разумеется, понемногу подличает (одни закрепляют табуретку так, что её нельзя сдвинуть; другие — наоборот) — или же, как может, сглаживает дядину неловкость всякими штуками: пытается рассмешить (повесив на грудь Дяди плакат «У меня не получается», засунув в его карман новогоднюю хлопушку с длинной ниткой, чтобы дёрнуть за неё издали…), накормить, напоить… в общем, гм, скрасить. Но это редко: каждый примерно 666-тысячный.
ДЯДЯ. Эй. Скоро пойдёт дождь. Взгляните на небо. Видите, как набегает чёрное? Я промокну и простужусь. Вам так хочется, чтобы я заболел? чтобы у меня была немыслимая температура? чтобы потом начались всякие дурацкие изматывающие осложнения? Пожалуйста, не доводите до этого! Толкните же меня, чтобы моё скотское одеревеневшее тело соскочило с табуретки!
НАРОД. Мы, ученики 4-го «Б» класса школы №17 города Серпухов, находясь тут проездом с целью посещения цирка и имея свободное время до отправления электрички, обязуемся держать над вами зонт до тех пор, пока не кончится дождь.
ДЯДЯ. Спасибо, добрые дети из Серпухова. Но лучше бы, вы, право…
НАРОД. …Вместе с тем мы вынуждены предупредить вас, что за десять минут до отправления нашей электрички мы уйдём, бросив вас мокнуть, буде дождь к тому времени не закончится. Надеемся на ваше искреннее понимание. (Хотя дождя ещё нет, ученики 4-го «Б», принеся откуда-то лавочку, становятся на неё и раскрывают над Дядей оранжевый зонт, который так идёт к его парику.)
ДЯДЯ. Цирк какой-то, ей-богу.
НАРОД. Эй, Кончай-Выделываться, всё стоишь?
ДЯДЯ. Вы меня с кем-то спутали. Я тут впервые.
НАРОД. А голос твой.
ДЯДЯ. Увы.
НАРОД. А вы пробовали представлять себя птицей?
ДЯДЯ. Это для чего же?
НАРОД. Чтобы взлететь.
ДЯДЯ. Нет, не пробовал.
НАРОД. Зря. Многим помогло.
ДЯДЯ. А какой птицей?
НАРОД. Да хоть петухом, лишь бы оторваться.
ДЯДЯ. Секундочку. (Дядя закрывает глаза и кричит: «Кукареку», но ничего не происходит.) Нет, никак. Не получается.
НАРОД. Друг, во-первых, вы пробуйте, пробуйте; во-вторых, надо бить по своим бокам руками, представив, что это крылья. Того стóит! Через какие-то месяцы вы сможете улететь в соседнюю страну.
ДЯДЯ. Смеётесь?
НАРОД. Ничуть. Я готов поставить сотню на то, что уже сегодня вы оторвётесь от табуретки на один сантиметр.
ДЯДЯ. Мне не надо в другую страну. Мне надо опрокинуться. А крылья мои онемели, не слушаются.
НАРОД. …Только надо жилиться, а не вступать в полемику со всякими идиотами. Кто хочет поспорить?
НАРОД. Я хочу. Ставлю тысячу, что у него не получится ни сегодня, ни через месяцы.
НАРОД. Отлично. В таком случае я поднимаю ставку: тысяча сто на то, что оторвётся нынче же… (Спорящих прибывает; увлечённо переговариваясь, они удаляются на расстояние, безразличное Дяде.)
ДЯДЯ (будто бы продолжая какой-то внутренний монолог). Когда она называла меня «клоуном», я был с ней дерзок: я гнал её прочь, я сам собирал ей чемодан и выставлял её за дверь. И в этот же день менял замок. А когда она думала, что я клоун… просто думала, не произнося ни слова, но смотря так, что я всё понимал, я тотчас просил её вынести мусор, и она слушалась, и она выходила в своём халатике с этим поганым ведром, а я торопливо закрывал за ней дверь на все замки. И она, то и дело запахивая свой тоненький коротенький халатик, по-балетному перебегала через дорогу в пожарную часть, где сначала пела деревенским мальчикам несколько арий, попросив их не лузгать семечки, а потом, только потом, потому что страшно боялась сказать правду, а ложь давалась ей далеко не сразу, краснея, проливая вот такенные истинные слёзы, выдумывала на ходу историю о матери при смерти, которую нельзя оставить ни на минуту, и ураганном ветре, который живёт в нашем доме на лестнице и в коридорах и всё время захлопывает двери, даже с не запирающимися замками. И мальчики заводили свою красную таратайку с самой длинной лестницей, подвозили её к дому, давали ей молоток и весело кричали: «Вы сможете! Лезьте! 11-й этаж — разве это высота!» И она лезла. А пожарные завороженно смотрели на ту её часть, что была под халатом, и часть эта обычно была нагой и сверкающей. И она добиралась. И она разбивала окно тяжеленным пожарным молотком. И, словно воробышек, впархивала в квартиру, которая её выставила. И мы обнимались, потому что к тому моменту даже я, «клоун», понимал, что натворил. Натворил в очередной раз. А она вставала передо мной на колени и клялась, что больше ни разу не назовёт меня, даже глубоко внутри себя, клоуном. А почему бы и не назвать, если я и есть клоун, только не рыжий, а белый, сволочной, себе на уме и склонный к танцам. Хотя при чём тут, казалось бы, танцы… А при том: иногда я пою и танцую. Выпив сразу бутылку сухого — я пою; выпив следом за ней вторую — танцую. А потом, отпев и оттанцевав в одиночестве, я начинаю звонить всяким женщинам без разбору, думая, что они тут же прибегут и мы будем петь и танцевать вместе. И некоторые зачем-то прибегают. И она, вернувшись с работы, застаёт нас с некоторыми всё ещё поющими и танцующими. А недавно она умерла: подошла ко мне, обняла, повиснув на шее, впилась в меня губами и, целуя, перестала жить.
НАРОД. Мы, ученики 4-го «Б» класса средней школы №17 города Серпухов, с прискорбием сообщаем вам, что вынуждены бежать на электричку, отчего вахта с зонтом над вами заканчивается. Прощайте! Убегаем!
ДЯДЯ. Прощайте, солнышки.
НАРОД. Смущаешься при нас, Бом? Стыдно тебе на людях, Бим? Так давай мы отвернёмся, и ты сделаешь то, что должен. Дорогие товарищи, призываю вас отвернуться от него хотя бы на пять минут! (Обращаясь к Дяде.) Пяти минут тебе хватит?
ДЯДЯ. А ну пошло отсюда, животное.
НАРОД. Я-то уйду, а тебе всё равно висеть. Ухайдокал бабу, а теперь…
ДЯДЯ. Дрянь. Дрянь. Дрянь. Дрянь. Дрянь. Дрянь. Жопа. Дрянь. Подойди и вырви из-под меня табуретку, дрянь, жопа. Не хочешь? Какая же ты дрянь, что не хочешь. Животное. Дрянь. Жопа. Дрянь. Животное. Дрянь. Кто-нибудь, выбейте ему один зуб.
НАРОД. Здравствуйте! Я Таня Сидорова, а я Маша Шапиро, мы принесли вам разное мороженое, чтобы вы не грустили, поедая лакомство. Вы какое больше любите?
ДЯДЯ. «Мишка на полюсе», маде ин Казахстан, с якутской клюквой, полный отпад. У вас есть?
НАРОД. Такого, к сожалению, нет, но есть эскимо на палочке.
ДЯДЯ. Согласен. (Сидорова и Шапиро кормят Дядю эскимо, после чего уходят, показывая друг дружке большие пальцы.)
НАРОД. Эй, такси заказывали?
ДЯДЯ. Не-а. Зачем мне такси?
НАРОД. Такси всем нужно.
ДЯДЯ. Это спорно.
НАРОД. А зачем же я тогда остановился?
ДЯДЯ. Надеясь, срубить денег…
НАРОД. …но не понимая, как.
ДЯДЯ. Просто что-то почувствовав…
НАРОД. …в воздухе.
ДЯДЯ. А вы мне нравитесь.
НАРОД. Тогда прокатимся, а? Хотите отвезу вас в Ереван? У вас «загран» с собой? Если есть — рванём тут же. Только заправлюсь, и рванём. Завтра к вечеру будем. Я шустрый-шустрый.
ДЯДЯ. Зачем-то сделал, получил 2 января.
НАРОД. Значит, в Ереван попадём. Поехали, а?
ДЯДЯ. Когда?
НАРОД. Так сейчас же. Сразу.
ДЯДЯ. Договорились. А потом обратно?
НАРОД. А потом обратно.
ДЯДЯ. И по приезде я немедленно встану на эту табуретку, накину на шею верёвку, а вы тихонечко-тихонечко, чтобы вас не мучила совесть, оттолкнёте меня и табуретку в сторону. И пусть в вашей машине в это время на всю катушку орёт «4’33»» Джона Кейджа. Она так её любила.
НАРОД. Знаете, я что-то передумал. (Уезжает.)
ДЯДЯ. Эй. Эй, вчерашний Мальчик.
МАЛЬЧИК. Вы мне, дядя?
ДЯДЯ. Тебе, Мальчик. Помнишь меня?
МАЛЬЧИК. Нет, Дядя.
ДЯДЯ. А почему не в школе?
МАЛЬЧИК. Бросил.
ДЯДЯ. Давно?
МАЛЬЧИК. Вчера.
ДЯДЯ. А что так?
МАЛЬЧИК. Бесполезна.
ДЯДЯ. Верю. Впрочем, неважно. У тебя есть время?
МАЛЬЧИК. Уйма. У меня уйма времени, если дадите на пиво.
ДЯДЯ. «На пиво»? Я не ослышался?
МАЛЬЧИК. Хочу попробовать.
ДЯДЯ. Ясно.
МАЛЬЧИК. Но только если вы дадите ещё и на водку.
ДЯДЯ. Продолжай.
МАЛЬЧИК. Вы дадите на водку, и я сделаю ерша.
ДЯДЯ. И?
МАЛЬЧИК. И мы с вами тяпнем ерша.
ДЯДЯ. «Ерша»? Я правильно понял?
МАЛЬЧИК. Хочу попробовать. Ребята хвалят. Но говорят, что без леща ёрш не тот. «Совсем не тот» и «уже не тот».
ДЯДЯ. «Без леща»?
МАЛЬЧИК. Ну, наверное, можно и с воблой, но с лещом проще. Дядя.
ДЯДЯ. На брудершафт?
МАЛЬЧИК. Этого я не знаю.
ДЯДЯ. Нет, на брудершафт не получится — у меня руки онемели.
МАЛЬЧИК. А что с вами, Дядя?
ДЯДЯ. А, хочу повеситься.
МАЛЬЧИК. Вы старый, вам уже можно.
ДЯДЯ. Думаешь?
МАЛЬЧИК. У мамки третий и четвёртый мужики повесились, так мы с ней только рады были. После третьего день выплясывали, и два — после четвёртого. А они помоложе вас были. Дядя.
ДЯДЯ. И что же вы плясали?
МАЛЬЧИК. «Маленьких лебедей» Петра Ильича.
ДЯДЯ. Дельная камаринская.
МАЛЬЧИК. Те, кто видел, говорили, что у меня дар.
ДЯДЯ. А те, кто слышал?
МАЛЬЧИК. Сначала долбили в потолок и пол, а потом вызвали ментов.
ДЯДЯ. Пётр Ильич.
МАЛЬЧИК. Он такой. А за вас кто-нибудь спляшет?
ДЯДЯ. Не думаю.
МАЛЬЧИК. А чё так?
ДЯДЯ. Да вот так.
МАЛЬЧИК. Хотите я спляшу?
ДЯДЯ. Вот что, хороший Мальчик. Возьми у меня из кармана на пиво, водку, ерша, леща и воблу. И на чаевые возьми тем, кто продаст тебе пиво, водку, ерша, леща и воблу. И тем, кто смешает тебе ерша, тоже отслюни. И тем, кто будет с тобой пить, заплати.
МАЛЬЧИК. Слушаюсь, Дядя.
ДЯДЯ. Бери же. (Мальчик роется в карманах Дяди.) Нашёл?
МАЛЬЧИК. Ага.
ДЯДЯ. Бери.
МАЛЬЧИК. А можно взять вообще все денежки? А то мне отслюнивать лень.
ДЯДЯ. Можно. Выгребай.
МАЛЬЧИК. А этого хватит?
ДЯДЯ. Понятия не имею.
МАЛЬЧИК. Выгреб.
ДЯДЯ. А теперь вырви-ка из-под меня табуретку и катись по своим делам.
МАЛЬЧИК. Вырвать или можно выбить?
ДЯДЯ. Как тебе удобно. Мальчик.
МАЛЬЧИК. Мне удобно вырвать. Дядя. (Мальчик вырывает табуретку из-под ног Дяди и уходит, унося табуретку. Дядя наконец-то висит — и даже болтается.)
И опять
И даже болтается. И даже болтается. И даже болтается… «Что, опять не получилось?» — подначивали Дядю на следующий день на подступах к оживлённому месту, но всё же не Сибуе, куда он пробирался, невольно задевая встречных-поперечных стулом. «Сам удивляюсь, господа», — отшатывался Дядя. И добавляли в спину: «Мальчик подвёл? Полтора встрял?» — «Наверное. Впрочем, не знаю», — шептал он под нос, неопределённо пожимая плечами.
Он, конечно же, умер. Хотя бы потому что вовсе не помнил, что было после Мальчика. «Мне удобно вырвать», — произнёс тот, — и всё, и Дядя перестал жить.
Он, конечно же, умер, но утром нашёл себя сидящим на постели в мундире флигель-адъютанта. Кинулся к зеркалу: перед ним был невысокий, плотно сложенный брюнет, с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твёрдым лицом. В его лице и фигуре, от коротко остриженных чёрных волос и свежевыбритого подбородка до широкого с иголочки нового мундира, всё было просто и вместе с тем изящно. «Алексей Кириллович, ты?» — спросил он у человека в зеркале и, не позавтракав, вышел на улицу, прихватив хорошо намыленную крепкую верёвку и венский стул.
Неподалёку от не-Сибуи, но в зоне прямой видимости таскающихся холопов, встал на стул, пристроил верёвку к столбу, на котором когда-то вешали беглых (а теперь, лет как тринадцать, почему-то перестали), а ещё намеревались вздёрнуть Иисуса, да тот так ни разу и не попался, и — сунул голову в петлю. И — остолбенел, не хуже столба, на котором расположился: отнялись ноги, отнялись руки, отнялось всё, но не рот. Но с одним ртом как повесишься… Разве что с помощью любезной публики.
ВРОНСКИЙ. Messieurs, chers messieurs, aidez, s’il vous plaît, un officier de la garde.
НАРОД. Avec plaisir, monsieur l’officier.
ВРОНСКИЙ. Je sais que je demande beaucoup, mais pourriez-vous me faire tomber de mon chaise ?*
Fin.
______
* ВРОНСКИЙ. Господа, дорогие господа. Помогите, пожалуйста, гвардейскому офицеру.
НАРОД. С удовольствием, господин офицер.
ВРОНСКИЙ. Я понимаю, что прошу о многом, но не могли бы вы столкнуть меня со стула?
