Двери (радиопьеса)
Лошади
Сидя на стуле перед чередой дверей, замечаешь всё: вот из двери с надписью «Лошади» выходит улыбающаяся женщина с вещмешком моркови, который держит перед собой в вытянутых руках; скорее всего — моркови, потому что тела внутри сидора вытянутые, в меру упитанные, в меру — стройные, иногда тупые, иногда — острые; женщина идёт ко мне, оболтусу с ободранными коленками, в матроске и с одним нарисованным лихим правым усом, который я забыл стереть, вдруг узнав, что сегодня из этой двери с табличкой «Лошади» вынесут такое (такое вынесут!..); она трогает кончик своего носа и этим же пальцем, на котором осталась её тёплая носовая пыльца, касается моего лба, носа, щеки правой, щеки левой и одинокого уса, нарисованного химическим карандашом тем, кого ещё только предстоит установить, когда я, замерев на школьном подоконнике, читал «Анну Аркадьевну Каренину»; она выпевает нежное вопросительное: «Посиживаете, Егорыч?» и утвердительно, но с той же нежностью выпевает: «Посиживаете-посиживаете, я давно наблюдаю за вами в замочную скважину, и оттого я вдруг принесла вам нечто»; она ставит рядом со мной вещмешок, распахивает его и достаёт земное творение апельсинного цвета размером с руку до локтя от кончика среднего пальца; она произносит «грызть, хрустеть, терять бдительность» на трёх знакомых мне языках: «To gnaw, to crunch, to let vigilance slip away. Gryźć, chrupać, tracić czujność. Roer, crocar, perder a guarda»; она улыбается, как девочка на шаре, когда я, уронив на пол серьёзные прищуренные глаза, шепчу ей: «Спасибочки» и к её морковке из мешка добавляю вторую, чтобы грызть, хрустеть и терять бдительность сразу двумя плодами, но по очереди; но тут она буднично произносит: «У вас, Егорыч, в отличие от только что отдраенной неё, немытые с утра руки, не так ли?»; и я, натыкаясь на встречных и на чьи-то предательски выставленные ноги, потому что очки спорхнули на пол вместе с ястребиным взглядом, иду к автомату с газводой, чтобы купить два стакана без сиропа по одной копеечке и смыть полдневную грязь в этой кукольной вертикальной автоматной прогалине между водяной трубкой и сливом с помощью окского песка, мешочек с которым всегда со мной; а пока я не без увлечения тру руку правую и руку левую, из двери с надписью «Лошади» выносят — и выносят тайно: подгибая пружинистые ноги в тишайших валенках без галош, чтобы а) не маячить, чтобы б) не топотать, — то, что интересовало меня этим утром больше всего на всём белом свете: чемодан с ручкой, полный марок Марсианской почтовой службы, выпущенных уже в год первого приземления для рутинной ежедневной планетарной рассылки писем с помощью тогда же учреждённой ямщицкой службы.
Почувствовав неладное самым краешком глаза, я повернулся, обтёр руки о форменные школьные штаны до коленей — и побежал за ускользающим чемоданом, чтобы догнать и умолить Ямщика отдать мне хоть одну марочку в обмен на таз варенья из первых антоновских паданцев, немыслимый разносол для тех, кто понимает. Таз тут же, подле, по левую руку, — если бы я сидел, как сидел, вперившись в надпись «Лошади», а не угорело нёсся.
— Да стойте же вы, — кричу я, и Ямщик с сопровождающим его Фельдъегерем со стартовым пистолетом на правом боку делают первую ошибку: оборачиваются.
В тот же миг я мастерски падаю, поскользнувшись на заранее разбросанной очень скользкой грязи с хорошо размешанных осенних дорог родины, — и ломаю себе позвоночный столб, или, точнее столбик, потому что мне двенадцать. Или не ломаю. Но что-то точно предательски хрустнуло, когда я растянулся.
— Стой, стрелять буду… в пол, — машинально произносит Фельдъегерь.
— Почему в пол? — машинально спрашивает Ямщик и ставит по пол чемодан, пристёгнутый к руке Фельдъегеря длинной златой цепью.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Потому что тут потолок, дурашка, а не Фобос. Из двух сущностей — пола и потолка — я инстинктивно выбрал пол.
ЯМЩИК. Но стрелять не стали, сэр.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Потому что, дурашка, ситуация тут же успокоилась.
ЯМЩИК. Хруст стоял!
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Вот именно.
— Конечно, стоял. Я переломан. Какая-то нерадивая уборщица не убрала грязь, и я — поломался.
ЯМЩИК. А мне кажется, это хрустела так и не попробованная вами морковь.
— Может, и она. А может, и…
Я попробовал встать, но не смог. Я попробовал встать на четыре точки, и это получилось. Я попробовал приблизиться к ним на своих стыдных карачках, и это тоже получилось. После чего я устал и снова лёг на пол.
ЯМЩИК. А куда же вы так спешили? И к кому относилось ваше «стойте»?
— А почему вы оба в валенках?
ЯМЩИК. Там, откуда мы, знаете ли, прохладно.
— А почему вы шли на полусогнутых?
ЯМЩИК. Чемодан тяжёлый. Так и тянет к центру планеты Земля.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Кроме того, дурашка, мы отвыкли от здешней гравитации.
ЯМЩИК. Кроме того, Егорыч, мы отвыкли от вашей гравитации.
— А почему у этого пистолет стартовый?
ЯМЩИК. Потому что у этого…
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Я сам, дурашка. Потому что я даю им старт, если лошади увлеклись овсом и не пришли на старт, чтобы нестись с мешками, полными писем, туда, куда отправлены письма.
— А почему чемодан на цепи?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Потому что там…
— Я знаю: там марки. Полный чемодан лучших во Вселенной почтовых марочек с изображением выдающихся почтовых лошадей вашей героической первопроходческой планеты. Можно мне хотя бы одну? Хотя бы гашёную. Хотя бы без пары зубчиков. Хотя бы…
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Марки? Финляндские, что ли? Ну и зачем нам ТАМ финляндские марки?
— А почему этот «дурашка»?
ЯМЩИК. Потому что этот (указывает на Фельдъегеря) Начальник, а я, следовательно, вот это слово.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Странные у тебя представления, дурашка… Потому что, Егорыч, вот этот ужасно любим мною за беспросветное трудолюбие (готов нестись в любое время сóлов), но не всегда мною понимаем, потому что я не он, то есть готов не всегда.
ЯМЩИК. Так вот в чём дело, Начальник… Тогда я готов терпеть вашу «дурашку» впредь.
— А почему чемодан несёт дурашка, а не вы, Начальник?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Потому что он не дурашка, а Ямщик, а я…
ЯМЩИК. …а вы, сэр, надсмотрщик над Ямщиками.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. С чего ты взял! Что у тебя в голове, дурашка!..
ЯМЩИК. Известно что.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Это из-за невыносимой здешней гравитации? Надо попросить сэра Исаака подкрутить её в обратную сторону…
— А почему Ямщик должен таскать тяжеленный чемодан с марками, а вы только… надсматриваете и надсматриваете, сидя на цепи?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Потому что он не только Ямщик, но и…
ЯМЩИК. Неужели, Начальник, вы произнесёте это уничижительное слово?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Но Егорыч же настаивает…
ЯМЩИК. А вы погладьте Егорыча по головке, и он…
— …И я ещё раз попрошу хоть одну марочку пусть и без двух-трёх зубчиков.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Потому что, малыш, эта чувылдра (прости, дурашка, за вдруг придуманное слово) с чемоданом не только Ямщик, но и скаковая Лошадь-тяжеловоз, потому что чемодан в его ручищах воистину неподъёмный.
— А где же тогда у неё хвост и грива? А главное — копыта?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Хочешь попробовать оторвать чемодан от матушки Земли?
— Очень.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Сивка, можно Егорыч рискнёт вырвать твою невыносимую ношу?
ЯМЩИК. Разрешаю, но что-то сомневаюсь в его мускулатуре.
Я наконец-то поднимаюсь с пола на задние лапки (ради такого не подняться — всё равно что профукать счастливейший момент всей жизни, не только нынешней, но и послезавтрашней) и хватаюсь за чемодан, надеясь, подняв его, удержать на вытянутой вправо руке не меньше земной минуты. Я хватаюсь за чемодан и дёргаю его так, что у любого другого чемодана подобной старинной конструкции оторвалась бы ручка. Я хватаюсь за чемодан, дёргаю за ручку, — и ничего не происходит. Вообще ничего. Словно я не хватаюсь и не дёргаю. Как такое возможно?
— Да сколько же в нём марок?!
ЯМЩИК. Не переживай, Егорыч. Этот (показывает на Фельдъегеря) тоже слабак. Даже оторвать не может. Вот почему он, как побитый пёс, всегда на цепи.
— Я могу пощупать ваши мускулы, дядя Лошадь?
ЯМЩИК. Нет. Его щупайте. Начальник, у меня вопрос, родившийся в свете вашей обидной тирады о некоей чувылдре.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Ну не при мальчике же.
ЯМЩИК. Именно при мальчике. Почему вы не назвали меня другим словом, которое куда более почётно и благозвучно, чем Лошадь… и даже чем Ямщик?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Ещё одна почемучка… Моя просто забыть. Извини.
ЯМЩИК. Видишь, Егорыч, как они обращаются с рабочими на своём затхлом Марсе? на этой окраине доступной им Вселенной? Что же будет, когда они наконец вырвутся с Марса, чтобы отправиться, допустим, к матушке Венере…
— Не вижу. Как они обращаются? И кто эти «они»?
ЯМЩИК. Чувылдрой он меня обозвал. Лошадью заклеймил. Сивкой оскорбил до глубины души. Ямщиком по головке не погладил. Дурашкой почти уничтожил во мне последние запасы рабочего достоинства. А я, Егорыч, между прочим, не только всё это вышеназванное, но и Бурлак.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. И хороший. Свидетельствую.
ЯМЩИК. Блистательный и репинский.
— Почему «бурлак»?
ЯМЩИК. Потому что, дурашка, у нас не только бездорожье, но и каналы!
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Целая сеть блистательных каналов, тянущаяся от сих до сих.
— И что же он ест, когда он не Лошадь?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. То, что лежит в этом немыслимом чемодане.
— Почтовые марки?! Дяденьки марсиане, можно мне хотя бы одну, бракованную, без клея на обратной стороне?
ЯМЩИК. Ой.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Что с тобой?
ЯМЩИК. Заббболллер.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ (проверив какой-то прибор). Ой, да, дурашка моя, ты и впрямь приббболлер. Более того, ты в минус ушёл. Как такое возможно: в минус? (Задумался.)
ЯМЩИК. Патамушто паччимучько…
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Полагаешь, он тебя подпитал? Своим восторгом, что ли?
ЯМЩИК. И своим безмятежным и беспечальным детством…
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Как говорил?..
ЯМЩИК. …Брюсов Валерий Яковле… Яковре… Ягавре…
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Годная теория. Надо будет проверить… Сейчас, Игого, я тебя подлечу, Игого. Ты только чемоданчик открой. Хватит силёнок?
ЯМЩИК (натужно). Хва… хва… хва… (Валит чемодан на бок и открывает его.)
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ (весело). Спа… спа… спа… Егорыч, отвернись. Не твоего ума это дело.
— Ни за что.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Как хочешь. Пялься, но только потом не жалуйся на необъяснимые феноменальные явления утешительного и грандиозного свойства.
— Всё равно буду.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Жаловаться?
— Смотреть.
Закатав рукава, Фельдъегерь отвинчивает голову Ямщику, вынимает из неё нечто уставшее, потухшее, никчёмное, но всё-таки серебристо-металлическое, достаёт из чемодана нечто сиятельное и какое-то платиновое и вкладывает его в голову Ямщика, который тут же преображается: идёт вприсядку, пробует голос йодлем и замирает в позе «кушать подано».
ЯМЩИК. Кушать подано, масса. А за «Игого», Фельдъегерь, ещё ответите.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. А что не так с «Игого»?
ЯМЩИК. Семнадцатая за сегодня обидная кличка.
— А марочек значит ни одной?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Извини, старик. Только вот эти штуковины для голов Лошадок.
ЯМЩИК. Очередное унижение.
— И что же мне теперь делать?
ЯМЩИК. У этого (показывает на Фельдъегеря) там (показывает на небо) есть пара марок… без пары зубчиков.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ (о чём-то пошептавшись с Ямщиком). Ну а в самом деле, Егорыч… Почему бы тебе не махнуть с нами на небо?
— А мама? А школа? А как назад? А что скажут Базиль Игнатьевич и Текумзе Бархатовна?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Так мы же к вашему вечеру вернёмся.
ЯМЩИК. Одна нога там, Егорыч.
— А почему так быстро? А подольше нельзя?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Опять начинается… Потому что одного чемодана этого питательного добра нам мало. Нам за вторым возвращаться.
— А почему нельзя взять сразу два чемодана?
ЯМЩИК. Потому что нет ещё такой ракеты, которая поднимет хотя бы полтора чемодана.
— А как же вы тогда одну штуку подняли?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Надрываясь.
ЯМЩИК. Да он прибедняется, Егорыч. Он ужасно сильный.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. А подольше нельзя, потому что мама, школа, Игнатьич и Шёлковна…
— Бархатовна.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Точно… снимут с этого (показывает на Ямщика) голову.
ЯМЩИК. Девятнадцатое унижение.
— В таком случае я за.
ЯМЩИК. Идти сможете, Егорыч? На всех парах идти сможете?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Как всегда опаздываем? Всё из-за тебя, Росинант.
ЯМЩИК. Тридцать третье унижение…
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. А на Пегаса тоже надуешься?
ЯМЩИК. Вы бы ещё упрекнули меня за то, что не поблагодарил за замену питания…
— Как паровоз не смогу. Всё ещё поломан.
ЯМЩИК. Тогда садитесь ко мне на плечи.
— А вам не тяжело будет?
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. Этому и тяжело? Он знаешь какой ужасно сильный… Ты только морковь оставь, у нас и так перевес. Тем более что она всё равно нарисованная, Егорыч.
И мы смотались на Марс — и, к сожалению, обратно.
А обе добытые на небе марки оказались без двух зубчиков, но и без них они были на первом и втором месте в моём альбоме, немного опередив третью марку, посвящённую папиному фото, сделанному в Сенной Губе в тот день, когда они с мамой сотворили меня.
Всего три марки — зато каких.
Третий Олбанский
Мальчик слева, дежуривший у двери «Лошади», ушёл, забравшись на какого-то долдона с чемоданом, а я зашёл. Но далеко не сразу, потому что табличка «Третий Олбанский» на двери передо мной манила ничуть не больше надписи «Нулевой Датский» на двери слева или «Ещё Один Истрорумынский» — на двери справа. Всего три двери (хотя реклама на этикетке спичечного коробка обещала «семь дверей: на меньшее не рассчитывайте»), но выбор затянулся моими размышлениями о числительных и топонимах: что тут справа от нуля, а что — только подбирается к нему слева: «третий», «нулевой» или «ещё один» (а абака, увы, со мной не было: собирался-собирался, взял, но в итоге оставил его… в пельменной? в рюмочной после пельменной? в парикмахерской после рюмочной?..)? где беспечальнее: в Истрорумынии, Копенгагии или всё-таки в Олбании, о которой стенгазета «ЛавочкникѢ» пишет запоем на каждом заваливающемся бетонном заборе: это мол, ля, не только тренд нашей болдинской осени, но и последний парижский крик, ибо там, в Олбании, ля, не подыхают под своей лошадью вместе с лошадью, но немедленно возносятся… Сразу возносятся. Ничего себе.
А ещё отвлекал находившийся тут же аппарат «Спортлото», монетоприёмник которого требует «грязь из-под ногтя указательного пальца без разницы какой и чьей руки»: семь раз из семи всё выпадала и выпадала эта самая Олбания, выпадала — и мешала сосредоточиться.
Наконец, из-за двери с «олбанской» табличкой то и дело высовывалась редкостная дамская нога, коварно обнажённая едва не до шеи, и вертелась каким-то неугомонным вьюном, и в нетерпении отстукивала некий завораживающий ритм, и даже пыталась дотянуться до моего межколенья, но у неё не получалось, ведь мой стул отстоял от двери на долгие косые сажени. Мне двадцать четыре, и не потянуться ей навстречу было почти невозможно.
Итак, я, получивший этим утром некрасивый (а значит — неверный) результат при вычитании из N Пикассо-шаров с девочками X девочек, которые не будут горевать, хотя ни одна из прежних итераций этого не предвещала, ошарашенный и уничтоженный настолько, что по дороге сюда угнал у шапито-медведя, застенчиво замершего у пивного ларька, велосипед, вошёл. Вошёл, думая только о том, как расстроится мой двух с половиной метровый брат, вторящий каждому включённому радиоприёмнику, когда увидит меня с этими глазами на мокром месте.
Замысловато (семь коротких стуков, четырнадцать длинных и снова коротко, но двадцать один барабанно-дробный раз) постучал в «Третий Олбанский» и произнёс первое пришедшее в удручённую голову, которую поклялся не показывать брату, чтобы он не рвал на себе волосы, а на других — неподдельные улыбки с заранее виноватых лиц:
— Я войду, ладно? Сколько уже можно сидеть и рассуждать об этих несуразных девочках, правда же? То есть девочки-то как раз суразные, а вот мой сегодняшний расчёт — не.
— Ты войди, войди, — ответили из-за двери так, будто вся нежность, всё тепло планеты Земля уместились на губах, вдруг оказавшихся на ноге, только что тянувшейся ко мне, но неотлагательно ретировавшейся, потому что на неё прицыкнул конвой из трёх санитаров, шляющийся здесь словно по часам. — Как не зайти в такую-то дверь!
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Спасибо, что шли мимо, но зачем-то заглянули. Что это вас тюкнуло, Егорыч?
— А это вáша умопомрачительная нога сейчас… тут… здесь… выделывала такое, что?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Ага.
— Тогда спасибо, что всё-таки впустили.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Так чего тюкнуло-то? Или давно приспичило? А если давно, то чего же вы так долго канителились?
— Жизнь дала трещину.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. То есть Родная Сторонка проливает кровь, неизменно побеждая, вот уже 66 лет, а в вас и у вас ни единой трещинки, и только сейчас…
— Так уж вышло. Но теперь я твёрдо намерен искупить. Оттого и здесь: заглянул, чтобы узнать, какие у меня есть варианты…
НОГОВЛАДЕЛИЦА. То есть вы способны рассматривать варианты, когда Беловатая роза уже на пороге Нашенской волости?
— Где это? (Извините, я почему-то совсем не слежу…)
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Вокруг и около Нашенска, опорного пункта Родной Сторонки на одной незыблемой высоте, господствующей над местностью и равниной. Бывали?
— Нет, не доводилось. (Я вообще дальше дома и своего института не бывал.)
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Зря. Красота и мужество неописуемые. А какие пряники. А эта школа росписи дёгтевых ложек, перед которой сикстинцы неизменно ломают свои крысиные треухи. Ну и, конечно, ах, Розовые розы, ради которых всё и проливается: пластмассовые, потому и не вянут до глубокой весны. А у них таких нет, им таких ни за что не вырастить, вот они и… (Трогательная пауза, во время которой Хозяйка ноги, взявшись за голову, словно она вдруг разболелась, стоит в углу под поясным парадным портретом самого Самого, пытаясь вымолить прощение за столь неотёсанного новобранца. О том, какое прощение ей нужно, она предупредила заранее, прежде чем надеть наколенники и стать на горох: «Надеюсь, Он простит меня за обходительное общение с вами, а вас лично пострижёт наголо столовым ножом и забреет в отдельный полк бросающихся на амбразуры». Что-то вымолив, Собственница ноги поднимается и берёт со стеллажа некий предмет, перевязанный розовой ленточкой с чёрной кружевной каёмочкой.) Знаете, что это, рядовой новобранец?
— Не имею чести, мадам полковник.
НОГОВЛАДЕЛИЦА (сунув предмет под нос посетителю). Даже так не узнаёте? И запаха предмета не чувствуете? В нос не шибануло?.. Ах, что это я… Её же ещё не загаживали… Но всё равно больше не буду показывать вам ногу — за недогадливость. Это, новобранец, пепельница, сделанная из черепа Неизвестного Кирасира, сражённого из РПГ подлой Беловатой розой на поле брани под Нашенском. А может, кстати, и по-над. С этим ещё разбираться и разбираться. Хотя учебники, кажется, уже печатают.
— Ух ты.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Чего «ух ты»?
— Пепельница.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Представляете, рядовой: мы на снулых лошадках, которых кормят распаренными почтовыми треугольниками без гашёных марок, а душегубы палят в нас очередями из ручных противотанковых гранатомётов. Но такова уж броня на наших Кирасирах с большой буквы! Ничем иным её не пронять!
— Умеем.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. И не говорите. (Поднимает изделие над головой, любуется.) Между прочим, мой папа.
— Надо же.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Как сказал бы Схакеспеаре…
— Истрорумынец?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Наверное. Не помню. Как сказал бы вот этот самый, тут где-то, помню, были причиндалы, которыми папаша нас с близняшкою заделал, в угрюмой чаще наскочив на деву, которой захотелось — с голодухи и глупости, присущей ей с рождения! — набрать мешок опят и сделать пищу. О милый папа, где теперь те скальпы, которые ты в шутку присылал мне и близняшке с фронта? Где портянки и ворохи кальсон с врагов сражённых, которыми нас в прачечном отряде посильно загружали, чтоб о папе не думать, не рыдать?.. У нас с близняшкой была такая тяга к изысканьям, и всякий встречный лейтенант в нас видел сестёр Складовских, годных только к ниве загадочных, но квантовых наук. Где это нынче, мой залётный гость?
— Всё пропало?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Пропало всё… Даже папин череп стал пепельницей. Закурим же, новобранец. Где-то здесь был мозжечок. Хочется поскорее осквернить его место жирным окурочком с красной помадой. (Курит. Плюнув на бычок, впечатывает его в пепельницу.) Вот тебе, старая сволочь… (Подумав и скривившись, плюёт в череп ещё раз.) Итак, рядовой, к чему всё это?
— Что именно?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Гипердемонстрация ошеломляющей пепельницы, сделанной вручную лучшими мастерами из гидроцефальной черепной коробки павшего героя.
— Чтобы помнили?
НОГОВЛАДЕЛИЦА (задыхаясь от восторга). О господи… кого присылают… как с такими работать… Олух. Бестолочь.
— А как надо?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Третий Олбанский!.. Только мы!.. Делаем СТОЛЬ ИСКУСНЫЕ пепельницы!! Из наших полёгших рубак!!!
— Ого.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. «Ого»? А по ляжкам потными ладошками кто будет шлёпать, приплясывая?
— Я?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Ты только вдумайся, рядовой: из твоего черепа сделают не пепельницу, но произведение нашего народного промысла, а ты лишь «ого» один раз и без восторга! А на Истрорумынском твой череп изуродуют так, что в нём ни один чинарик не захочет лежать. А на Датском, хоть Нулевом, хоть Левом, скелет твоей головы, работая свою поделку, неминуемо расколют, чтобы склеить соплями и заявить в печати, что эти трещины были у героя с рождения. Типа: да это мамка героя, когда носила его в утробе, упала и расколола. Кулёмы и коновалы… Падала твоя мамка на беременный живот, напившись допьяна?
— Не знаю. Не думаю. Вряд ли.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Ну и как тебе пепельница? Чего ты молчишь?
— Слова в горле застряли.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. От восхищения? Восхищаться мало — надо гордиться! Гордишься?
— Кажется, начинаю.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Давно пора. Не зря же ты к нам постучался, а не к этим.
— К кому «этим»?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Которые торгуют Нулевым Датским и Ещё Одним Истрорумынским.
— Знаете, я к вам случайно попал. Изначально я сидел перед «Лошадьми», но мальчик, который вскоре пришёл, попросил меня уступить ему этот стул. И я пересел. Чистая случайность.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. То есть, Егорыч, тебе без разницы где и как героически погибать?
— Ну почему же…
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Может, ты не знаешь, что даны и истрорумынцы делают с вашим братом?
— Что-то такое, чего не делают олбанцы?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Не умничай. Олбанцы и похлеще могут, просто у нас на Третьем Олбанском маркетинг на высоте.
— И черепа в достатке.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Черепов хватает, как нигде. Ни Четвёртый Датский, ни тем более Ещё Один Истрорумынский не поставляют тылу столько качественных наших черепов.
— И почему же?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Потому что у них крематории на колёсиках не отлажены. Потому что жарят вашего брата при запредельной температуре, вот черепа и трескаются при мехобработке.
— А на Третьем Олбанском?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Прекрасный главный технолог. Экспериментировал-экспериментировал и доэкспериментировался: скелеты головы павших героев после сжигания павших героев становятся лучше, чем оригинальные скелеты головы павших героев. Народные мастера, которые режут из вас пепельницы, никак не могут нарадоваться.
— Человеческий фактор?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. К счастью, он.
— Мадам полковник, а из врагов какие пепельницы выходят?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Из олбанцев-то? Уж получше, чем из данов (во всяком случае нулевых) и истрорумынцев. Вроде бы дефективные в силу неизбывной олбанистости, но и кость податливее, и предел прочности запредельный. Бьёшь такой пепельницей по голове, а ей хоть бы что. Одно плохо: головки у них маленькие. Из нашей — две пепельницы выходит, а из олбанской — полторы. Зато в изобилии. Тем и пользуемся: из-за хорошей податливости украшаем пепельницы рунами и выдаём их за наши черепа.
— Интересно.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Чего тут интересного? У Беловатой розы любой скелет — ценный поделочный материал. Не то что у нашей Розовой. Но ты этого никому не говори, солдатик.
— Никогда.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. А что ещё мы сделаем из твоего героического черепа, Йорик?
— Нэцкэ в виде Иисуса?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Разве он у тебя из слоновой кости?
— Нет.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Думай.
— Унитазы?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Разве что совсем уж детские. Ломай, ломай голову. Ударься о стену, если поможет.
— Детские ночные вазы и горшки для приготовления манной каши?
НОГОВЛАДЕЛИЦА (кривится). Товар, конечно, актуальный, но штучный… А нам вал нужен. Вал, рядовой. Объёмы. Вот пепельницы — это объёмы.
— Утварь для Хэллоуина?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Точно! Дай я тебе за это ногу покажу (показывает ногу).
— Но ведь это грех?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Это у нас грех, а у них — весёлый детский праздник. Продажи, разумеется, идут тайно, через Монголию, но все довольны: и Беловатая роза, наконец-то покрывшая спрос в черепах и скелетах для Хэллоуина, и мы, которым некуда девать черепа, и даже Монголия, оказавшаяся такой тороватой… А ты сообразительный.
— А можно мне уже домой?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. А ещё плевательницы, чаши фонтанчиков для воды и вставные челюсти, если тебе, новобранец, интересно.
— До некоторой степени.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Вставные челюсти пользуются ошеломляющим успехом.
— Миленько.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Есть ещё вопросы, рядовой?
— Ни одного. Кончились.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Тогда я помогу тебе, гвардии рядовой. Куда пойдёт твой сообразительный мозг, прежде чем тебя, бойца отдельного полка бросающихся на амбразуры, сожгут в крематории на колёсиках им. Жанны д’Арк?
— Последний вопрос, мадам полковник. Почему меня сожгут?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Так подстрелят же, недотёпа.
— Непременно?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. И обязательно.
— Мои мозги положат в банку с формалином и передадут в музей боевой славы Розовой розы.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Ничуть не бывало. Их, проверив на сообразительность…
— Есть методики?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Методики-то есть, а вот мозгов мало… Мозги, обложенные эскимо, чтобы не спеклись по дороге, передадут для нужд ГКУБМП.
— Кого?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Гвардейской краснознамённой им. Удакова боевой машины пехоты.
— Чего?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Новейшая разработка наших учёных: БМП с естественным интеллектом.
— А с требухой что делают?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. С чем?
— С прочими внутренностями?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Как всегда, идут всяким свиньям.
— Ну конечно. Кому же ещё.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Секундочку, гвардии рядовой. (Отвечает кому-то невидимому.) Разумеется. Так и собиралась. Ничего я не копаюсь, ничего я не миндальничаю. Конец связи… Итак, от теории — к практике, гвардии новобранец. Сейчас вы опробуете амбразуру, из которой будет стрелять лично Синезубый, а он, как говорят, меток, как Зоркий Сокол.
— Брат Быстроногого Оленя?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Не в курсе. Может быть. Не важно. Стрельба ведётся из пулемёта «Максим». Скорострельность — запредельная, частая-частая. Дальность — невероятная: вёрсты полосаты и одне. Поэтому, чтобы сохраниться для броска на амбразуру, надо лечь, подняться и бежать, петляя так быстро-быстро, чтобы пульки не успевали за вашим петлянием. Попробуем?
— Нет.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Вы не волнуйтесь, Егорыч. Пули на сей раз резиновые, а пулемёт слабенький — Шварцлозе. Отойдите, прилягте, вскочите и петляйте. А в самом конце бросайтесь.
— Нет.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. А чего так?
— Не хочу.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Позвать мужа?
— Зачем?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Он майор Мешков.
— И что?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. А вы лёд под его ногами. Зову. (Говорит с кем-то невидимым.) Володинька, он выкобенивается. Заглянешь? Конец связи. Он сейчас, он рядом, он Нулевой Датский продаёт, и очень хорошо продаёт, у него такие показатели… А пока он идёт, полюбуйтесь-ка… Я сказала «ПОЖАЛУЙСТА, ПОЛЮБУЙТЕСЬ»… на посмертную маску, которую с вас снимут в первые пять минут после героической гибели на Четвёртом Олбанском.
— Это же маска поэта Пушкина.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. А вы свою, что ли, хотели? Где мы вам жидкий гипс возьмём, когда кругом амбразуры?
— Нигде.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Вот именно. Радуйтесь и такой… А это мешок, в котором вас, если найдут, возможно, вытащат с поля боя. Да вы пощупайте. Тут пластик — закачаешься. Даже на Истророманском хуже… А вот и венец вашего маленького быстротечного приключения: гроб.
— Гроб?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Гроб.
— Грёб.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Добролюбиво.
— Не покладая рук.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Граблями дев бесолюбивых.
— Которым чёрт не брат, но друг.
НОГОВЛАДЕЛИЦА (после паузы с ленивым недоумением). Что это я лепетала?
— Вы читали стихи, мадам майорша.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Я ни одного стиха с роду не знала… Ах, да, гроб.
— Зачем?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Чтобы положить в него вашу детскую фотокарточку (или любую другую любого другого человека), намертво заварить аргонно-дуговой и попытаться переправить на родину героя.
— Замысловато.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Хотите лечь в гроб?
— Нет.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Как хотите. Больше такой возможности не представится.
— Ну и ладно. Переживу.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. В том-то и дело, что нет… А вот крематорий на колёсиках, в котором вас утилизируют. Могу показать в работе. У нас тут даже… мясо есть… кролика… где-то было (достаёт из холодильника мясо)… чтобы показать, как скор и эффективен процесс.
— Не интересуюсь.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Конченый вы какой-то, Егорыч. Ничто вас не волнует. Нельзя так… А вот аутентичные вражеские пули, которые мы поставляем Беловатой розе по бартеру: они нам амбразуры, на которые надо бросаться, а мы им — пули. Если вы спросите меня, чем хороши эти пули, то я вам отвечу.
— Не спрошу.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. А хороши они тем, что любое — слышите? любое — их попадание в нашего героя вызывает смерть. И какую смерть!
— И какую же смерть?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Всё-таки я хороший продавец. А такую: смерть длится всего секунду, за которую погибающему показывают умопомрачительный цветной фильм о гареме, если погибающий в нужном возрасте. Или что-то другое, если — в другом. Или о клубничном варенье, если погибающий указал его в анкете.
— Боже. В анкете. Ещё и анкета.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. А как умирают они, агрессоры и военщина из Беловатой розы, все эти олбанцы и пр.?
— И как же?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. После попадания пули куда бы то ни было умирание длится неделю и сопровождается натуралистичными живыми картинами ада. Врагу не пожелаешь.
— А если пуля попадает в берёзовую культю?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Эффект тот же.
— А когда надо на фронт?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Если вы так и не согласитесь — тут же, но после укола. Если всё подпишите — родные и близкие павшего героя придут махать платочками.
— Куда?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Куда привезут — туда и придут. Платочки казённые, но после прощания остаются у родных и близких.
— Всё равно не понимаю.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Привезли, сгрузили, сгрудили, отвели на перрон, указали эшелон, в котором вот-вот отправится павший герой… Чего тут непонятного…
— А анкета большая?
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Ну что вы, один пункт. «Согласны?» — «Да».
— Давайте её сюда. Только на ваш Олбанский я не пойду. Предпочитаю Нулевой Датский.
НОГОВЛАДЕЛИЦА. Ладно. (Говорит с кем-то невидимым.) Володинька, возьмёшь моего? Он к тебе рвётся. Ему олбанцы чем-то не угодили. Потом сочтёмся. Ничего он меня не насиловал. Конец связи. Без удовольствия, но выручит… (Показывает на анкету.) «Да» надо вписать вот сюда. Красивый у тебя почерк, рядовой. Руки подай, — я наручники надену. Спасибо. Знаешь, Нулевой Датский, если разобраться, не так уж и плох. У них выдают трофейный шанцевый инструмент. Пошли, пошли к майору, хватит рыдать. Только не говори ему, что пытался меня изнасиловать. И, да, никаких ног я тебе не показывала, Егорыч.
Когда мы вышли, чтобы я, замерев у двери с очень красивой табличкой «Нулевой Датский», постучал в неё безо всяких затей — дрожащей ногой, в коридоре было полно какого-то народу в пиджаках и вечерних платьях. Народ показывал мне большой палец, кивая на ретранслятор под потолком и произнося что-то вроде «ты прекрасно держался», совал цветы и запихивал в карманы кисеты с табаком из явской «Явы».
Константин Эдуардович
Привет, это Егорыч. Сегодня мне стукнуло 48, и последние двадцать четыре года я только и делал, что окапывался. Через год мне это надоело и я стал вынашивать планы, не переставая окапываться и в полной темноте, как того требует Устав, собирать/разбирать на время винтовку Мосина… В конечном счёте я всё делал правильно, долго, но правильно, потому что навыки окапывания и сборки/разборки, приобретённые мною за двадцать четыре года, не могут не помочь мне а) отпраздновать день рождения и б) нынче же осуществить дело всей моей жизни. Итак:
— благодаря окапыванию, я уцелел;
— благодаря тому, что сберёгся, вчера, когда даны ужинали, а наши играли в карты на раздевание около тухлой лошади с последующим фотографированием, я наконец-то покинул место окапывания (сбежал? — ну, наверное);
— благодаря тому, что собирал/разбирал винтовку, которая стала моей десницей и шуйцей моей, я убрал всех, кто был на моём дневном пути сюда и восхотел помешать;
— благодаря тому, что я собирал/разбирал винтовку в темноте, я убрал всех, кто совался ко мне в ночи с проверкой, твари, документов;
— благодаря отомкнутому штыку я переоделся в женское (отдав ей своё, ещё годное и почти без вшей), чтобы потом, прибыв на место, умыться и даже накраситься в пельменной, позавтракать в чебуречной, накатить в рюмочной — и рвануть сюда трамваем.
И вот теперь я сижу перед дверью с надписью «Константин Эдуардович», ради которой двадцать четыре года оттачивал одни навыки, напрочь позабыв о других (поэтому все мои понты ниже — это лишь они, понты окопной крысы, которой очень надо произвести впечатление, за что заранее извините; никаких расчётов я не делал). При мне мой верный обрез Мосина, разобранный и изящно спрятанный в складках женской одежды; при мне отомкнутый штык, закамуфлированный под зонтик; при мне неубиваемая настырность, которой я хронически заболел двадцать три года назад.
У них строгий отбор, но я подойду, я затмлю всех, потому что мог бы выступать в цирке, жонглируя на канате всеми частями обреза Мосина, включая штык, переточенный под финку, но цирк закрыли, потому что цирком стало всё сущее, а дети кончились.
Пасмурно, но на мне солнцезащитные очки, снятые с другой, а пахну я, как пыльная проститутка, потому что это тяжёлая работа, а череда мужиков сверху, снизу, сзади и сбоку придаёт несмываемый запах Y-хромосомы.
Пацан перед дверью с табличкой «Лошади» и ботаник напротив «Третьего Олбанского» (от которого я мог и хотел отогнать его с помощью штыка, ибо нечего ему там делать, да поленился) посмотрели на меня так, словно мы когда-то были знакомы, но разругались и разбежались, разбросанные жизнью. Я выгреб из кармана пару горстей датской земли и отсыпал им, сказав: «Не семечки, но пригодится». И только после этого решительно тронул колокольчик на двери с надписью «Константин Эдуардович».
— Шлюз открыт, — крикнула Какая-то.
— Внимание: захожу, — предупредительно крикнул я в ответ. — Пожалуйста, проверьте ещё раз: хорошо ли вы задраились.
Изнутри ответили заливистым смехом. Зашёл в предбанник, в котором захотелось упасть и уснуть; дверь из предбанника отворилась сама с лёгким носовым посвистом; прошёл в неё, осмотрелся, принюхался. Темень, как в окопе, но всё равно лучше; ни стен, ни потолка, всё вокруг какое-то устремлённое ввысь, иллюминаторное и глубоко космическое: с мерцающими звёздочками и прошвыривающимися по своим делам долгопериодическими кометами, чьи тени, задевая иллюминаторы, наводят шорох в их утончённой прозрачности. Запах — известно какой: воды, выработанной из понятно чего; дух неуловим, но не мною, человеком-кротом.
— У вас. Очень. Мило.
КАКАЯ-ТО. Спасибо, Егорыч. Это я сегодня прибралась. Прибралась, — и вот он вы, первый за всё время существования форпоста предстоящего полёта… который никогошеньки почему-то не интересует. Где мы только ни рекламировались, Егорыч, — результат один: никого. Грустно так, что волосы выпадают… Вы уж простите моё возбуждение, но вы — наша и лично моя вера и надежда.
— Ага. Но тогда мне понадобится скафандр, правда? Да и просто переодеться не помешало, ведь одёжка на мне… не моя.
КАКАЯ-ТО. Вижу, сочувствую, достаю, нате.
— Размер мой?
КАКАЯ-ТО. Ваш, Егорыч. Ваш, чей же ещё. Давно вас ждём; предусматривали, готовились.
— Простите, что задержался: неотложные шанцевые дела… Если можно, отвернитесь, пожалуйста.
Сбросив дамское, я натянул скафандр, и он сразу стал моей второй кожей. Больше не сниму, подумал я. Ни за что. Разве что захочется выйти голым в открытый космос. А так — твёрдое и решительное НЕТ. Только попробуйте снять его с меня, напоив самогоном, сержанты Кулюкин и Сейфуль-Мулюкин!..
КАКАЯ-ТО. Подошёл?
— Только попробуйте снять его с меня Какая-то :-)!
КАКАЯ-ТО. Боже мой, как же я рада. (Обернувшись — и увидев.) Только, пожалуйста, не запихивайте в него обрез… Ой, извините, я, наверное, рано повернулась… В кого вы ТАМ собрались стрелять, Егорыч? В свет звёзд? в парадокс Эйнштейна — Подольского — Розена?.. А это… неужели штык? А шлем вы с какой радости напяливаете? Зачем он вам сейчас?
— Шлём? Увлёкся. Испугался. Снимаю. Остальное можно оставить? Уж очень на душу легло.
КАКАЯ-ТО. Обрез. Штык.
— Ну как же… Неужели не понятно? Я хочу попасть на корабль и улететь, ибо только это меня утешит. Для чего взял с собой упомянутое вами огнестрельное и холодное оружие, чтобы, напугав вас, заставить принять решение в мою пользу. Чтобы, если кто спросит, а кого это ты ведёшь на корабль, вы отвечали с правильной жизнерадостностью: «Как кого? Единственного человека, который достоин этого полёта и в честном соревновании обошёл на три с половиной корпуса сотни других неплохих претендентов», потому что ничего иного вы просто не сможете сказать, ведь штык, который я буду тайно держать в левой руке, будет тыкаться в ваши рёбра, а короткое дуло обреза Мосина, который я буду не менее скрытно держать в правой руке, будет направлено в ваше сердце, точнее, в его правый желудочек. Теперь до вас дошло, Какая-то?
КАКАЯ-ТО. Почему в правый?
— Он ближе всего руке Мосина.
КАКАЯ-ТО. Получается, мы взойдём на корабль в обнимку? Может, вы ещё и целовать меня намерены? А я вас?
— Если понадобится для убедительности. Охрана у корабля серьёзная?
КАКАЯ-ТО. Не знаю.
— Когда мы, охватив друг друга руками, подойдём, корабль уже бу́дет на парах? Долго ему разогреваться?
КАКАЯ-ТО. Это вы к чему?
— Как быстро я взлечу, когда вы проведёте меня на борт?
КАКАЯ-ТО. А отпускать вы меня собираетесь?
— Вы меня сажаете, я запираюсь, вы сходите, отбегаете, я смотрю в иллюминатор, далеко ли вы, и, если пламя дюз…
КАКАЯ-ТО. Пламя дюз?
— …вас не заденет, стартую. Отпускать собираюсь.
КАКАЯ-ТО. А если я, сойдя с корабля, дам своим сигнал?
— И они всё отрубят?
КАКАЯ-ТО. И вы не сможете взлететь.
— Тогда мы унесёмся отсюда вместе. Посадив меня в корабль, вы юркаете следом, мы запираемся — и утютю.
КАКАЯ-ТО. Утютю?
— Линяем.
КАКАЯ-ТО. А я этого хочу?
— Вам придётся… захотеть. Наверное.
КАКАЯ-ТО. А если у меня другие планы? Вы хоть представляете, как долго вы будете летать?.. Нет, «летать» — это неправильно. «Летать» предполагает некое конечное приземление… Как долго вы будете лететь?
— В общих чертах. Окапывание в течение двадцати четырёх лет оставляет мало времени для досуга, но я, в отличие от моих товарищей, в свободное время не фотографировался возле мёртвых лошадей, которые потом шли в кашу, а считал. И вот что у меня получилось: если ускориться, вовремя скривив путь и скостив гравитацию (потом я расскажу, где и как), через двести девяносто лет мы с вами доберёмся до Облака Óорта, после чего, вдоволь нащупавшись комет и отправив домой все собранные данные, рванём дальше. Веков через тридцать мы покинем Облако, и…
КАКАЯ-ТО. Егорыч, милый Егорыч…
— Чего?
КАКАЯ-ТО. С днём рождения вас.
— Ага.
КАКАЯ-ТО. Не против подарков в день рождения?
— Я по ним истосковался.
КАКАЯ-ТО. И вы их получите, но с одним условием: обрез и финку… пожалуйста, вынесите за дверь: не за эту, в шлюзовой… в предбаннике их не оставляйте… а за следующую. Просто положите рядом, и они… с ними что-нибудь сделается. Ладно?
— А с собой взять нельзя? Штыком можно вскрывать консервы. На прикладе обреза можно вырезать штыком барельеф Мосина…
КАКАЯ-ТО. Вынесите их.
— Нет.
КАКАЯ-ТО. Почему?
— Я выйду, а вы потом мне не откроете.
КАКАЯ-ТО. Открою.
— Не откроете.
КАКАЯ-ТО. Да открою я.
— Не откроете.
КАКАЯ-ТО. Тогда мы вынесем их вместе.
Хлопнув в ладони и взяв не без брезгливости штык, она вышла в предбанник и поманила меня за собой. В предбаннике я опять захотел упасть и уснуть, но Какая-то, новым хлопком затворив за мной дверь, толкнула меня вперёд, к коридору. Дверь в него я открыл ногой и, оставаясь в предбаннике, выбросил наружу обрез Мосина. То же самое она сделала со штыком. После чего мы вернулись назад. Кстати, в коридоре было тихо, хотя, когда я там обретался, народ шастал как заведённый, и не только санитары. А оружие упало, словно в вату, а не на гулкий кафель… А ещё она, вернувшись, натянула на себя скафандр. А это знак. Знак, не так ли?
— Получилось.
КАКАЯ-ТО. И вы снова здесь.
— А теперь подарок?
КАКАЯ-ТО. Конечно, Егорыч. Берите теннисный стол сзади, я возьму его спереди, и мы выволочем его вон.
— Это и есть подарок?
КАКАЯ-ТО. Потом мы вынесем письменный стол. За ним — слесарный верстак. Уж не знаю, как мы его вытащим, — он тяжеленный. С остальным попроще: вешалка, канапе, кресло, стулья. Всё — долой.
— Это и есть подарок?
КАКАЯ-ТО. У нас ТОЖЕ перевес, Егорыч. И — это и есть подарок.
— А предбанник — это что же… шлюзовая?
КАКАЯ-ТО. Смекалистый :-).
— Вот это ПОДАРОК! Слава тоже перевесу!! Поцелуемся?
КАКАЯ-ТО. Нет.
— Почему?
КАКАЯ-ТО. Потому что я не лечу.
— Почему?
КАКАЯ-ТО. Потому что летите вы.
— Что мне тут и там делать одному?
КАКАЯ-ТО. Выживать. Вы двадцать четыре года окапывались — и целенький, даже умом не повредились.
— Не совсем повредился.
КАКАЯ-ТО. А я так не умею. У меня не выйдет. Я обязательно вскрою вас консервным ножом, когда вы захотите выйти голым в открытый космос.
— Зачем мне это?
КАКАЯ-ТО. Захотите-захотите. Увидите кометку — и захотите пристать, и заголитесь, чтобы сделать селфи на ея поверхности.
— Для чего?
КАКАЯ-ТО. Чтобы в «Фейсбук» выложить.
— Разве в нём можно голым?
КАКАЯ-ТО. Через триста лет всё будет можно.
— А зачем же вы так вырядились?
КАКАЯ-ТО. Как я вырядилась?
— Скафандр нацепили.
КАКАЯ-ТО. Сама не знаю. Само получилось. Захотелось примерить.
— Вам идёт.
КАКАЯ-ТО. Правда? (Подходит к зеркалу.) Да… вполне.
— Ваш, ваш размер.
КАКАЯ-ТО. Господи, мы же зеркало не вынесли.
— Вынести? Я быстро.
КАКАЯ-ТО. Зачем нам там зеркало?
— Я не знаю. Иногда всматриваться.
КАКАЯ-ТО. Раз в сто лет. Или чаще…
— Лучше чаще, чтобы узнавать себя.
КАКАЯ-ТО. Тогда оставим его?
— А перевеса не будет?
КАКАЯ-ТО. Перевеса уже нет. Часы (смотрит на ручные часы) после верстака помалкивают…
— А где я буду спать?
КАКАЯ-ТО. На полу. Где-то была пара циновок…
— А вы?
КАКАЯ-ТО. На командирской кушетке.
— Вы командир?
КАКАЯ-ТО. Сомневаетесь? Сами хотите?
— Нет, никаких сомнений. Не хочу.
КАКАЯ-ТО. У меня две подушки. Одна, выходит, лишняя, то есть ваша.
— Благодарю.
КАКАЯ-ТО. Одна перьевая, другая — с гречечкой. Какую хотите?
— С гречечкой, если вы не против.
КАКАЯ-ТО. Зря. Перо лебяжье. То есть пух.
— Люблю гречку.
КАКАЯ-ТО. С молоком или топлёным маслом?
— Забыл уже. Двадцать четыре года не ел.
КАКАЯ-ТО. Бедненький.
— Командир, а что надо делать, выживая? Какие у меня обязанности?
КАКАЯ-ТО. Раз в сутки нажимать на кнопку, чтобы тут знали, что всё в порядке, все живы, никто никого не вскрыл консервным ножом :-)…
— И не вышел в космос без скафандра :-). Что-то ещё?
КАКАЯ-ТО. Смотреть в иллюминатор. Записывать в бортовой журнал.
— Долго смотреть?
КАКАЯ-ТО. Сутки через трое.
— А ночью?
КАКАЯ-ТО. Ночью ничего не видно. Всё спит.
— Но всё равно смотреть?
КАКАЯ-ТО. Так смена же.
— А зачем смотреть?
КАКАЯ-ТО. Чтобы не пропустить ничего интересного.
— Выходные есть? Праздники бывают?
КАКАЯ-ТО. По особым распоряжениям с Земли.
— Это же каторга.
КАКАЯ-ТО. Это выживание.
— А сон? Нельзя ли бухнуться в этот… как его… киношный… кибернетический сон?
КАКАЯ-ТО. Гибернетический. Нет, в спячку нельзя, Шарик наблюдению в иллюминатор не обучен.
— Какой ещё шарик?
КАКАЯ-ТО. Собачка. С нами летит собачка. Это традиция. Шарик, выйди. (Откуда-то выходит Шарик.) Шарик, вглядись в Егорыча и ответь мне на вопрос: он не подведёт? он сумеет выжить?
Сев напротив, Шарик не сводит с меня глаз. Спустя минуту, сообщает на хорошем нашем: «Не подведёт. Сумеет». Какая-то вздорно уточнят: с чего это ты, мол, взял? дескать, мне он не кажется таким уж Германом Титовым, на что Шарик отвечает гордо и даже независимо: «Потому что я так сказал».
— А, так это робот.
КАКАЯ-ТО. Естественно. Ни одна собака столько не протянет.
— А как будем развлекаться, командир?
КАКАЯ-ТО. Танцы.
— Танцы?
КАКАЯ-ТО. Зато в изобилии. На борту находятся все грампластинки планеты. Мы ещё с вами утанцуемся, Егорыч.
— А что мы будем есть? Ну, помимо шелухи из моей подушки, когда настанет голодуха.
КАКАЯ-ТО. Любите квашеную капусту?
— Не очень.
КАКАЯ-ТО. Где-то там (показывает вниз) есть отсек, в котором от бочек с нею рябит в глазах.
— А такого же отсека с винными бочками нет?
КАКАЯ-ТО. Нет.
— Сухой закон?
КАКАЯ-ТО. Ну отчего же. Всегда можно откачать из ДУ «шила» и настоять его на репчатом лучке. Потрясающее питьё.
— Я бы предпочёл фалернское.
КАКАЯ-ТО. Каждому своё, но пить мы будем только луковую, Гораций.
— Гораций?
КАКАЯ-ТО. Вам, кстати, нужен позывной.
— А у вас какой?
КАКАЯ-ТО. Константин.
— Тогда я буду Эдуардычем? Можно?
КАКАЯ-ТО. Можно, Эдуардыч.
— Ну что, Константин, вы летите?
КАКАЯ-ТО. Я ещё не решила.
— А когда решите?
КАКАЯ-ТО. Над Марсом… Я ещё думаю, Эдуардыч. Если передумаю, спрыгну над Марсом. Там очень хорошие колонии, приютят. Вам ли не знать… Кстати, вы как были почемучкой, так им и остались.
— Спасибо!
КАКАЯ-ТО. Господи, я забыла…
— Что вы забыли, Константин?
КАКАЯ-ТО. Таблетки от укачивания.
— Вас укачивает?
КАКАЯ-ТО. Очень.
— И что будем делать?
КАКАЯ-ТО. Без таблеток я не полечу.
— А я без вас.
КАКАЯ-ТО. Тогда дуйте в аптеку.
— Откроете, когда вернусь?
КАКАЯ-ТО. А вы как думаете?
— Я всё ещё не уверен в вас, командир.
КАКАЯ-ТО. Марш в аптеку, неуверенный космонавт. И возьмите побольше. Выгребите у них всё. А если у них мало, дуйте во вторую и третью. Без вещмешка таблеток не возвращайтесь.
— Я понимаю, командир: полёт долгий. Есть бежать в аптеку. А можно ящик фалернского за ваш счёт купить?.. Кстати, командир… а другой опции у кнопочки нет?
КАКАЯ-ТО. Не понимаю, о чём вы, космонавт.
— Ну, может, и хорошо, что нет и не понимаете…
То, что было дальше, знает каждый житель Земли, ибо наш старт транслировали все радиостанции (вообще все, даже самых завалящих диапазонов, даже школьные и детсадовские). Командир, позывной Константин, сказала: «Поехали». Часть дома, не являющаяся ракетой, отъехала по рельсам на безопасное расстояние. Командир сказала: «А теперь, придурок, быстро надень шлем. Почему ты ещё не надел его? Разве ты не слышишь, Эдуардыч, как гудят дюзы? А если тебе заложило уши, выгляни в иллюминатор». Я, космонавт с позывным Эдуардович, выглянул в иллюминатор и увидел, что мы вот-вот оторвёмся от земли. «А шлем, дубина?» — подсказала Константин. На что я ответил: «Есть надеть шлём» и надел шлем безо всякой помощи. «А теперь, — скомандовала командир, — пристегнись к стенке корабля ремнями. Там есть ремни. Неужели всё надо подсказывать…» После чего я нащупал ремни, пристегнулся, и мы поехали.
