Мэдиган и Коррелл (говорят, умирая)
Из программки к спектаклю
Мы сделали это: наконец-то снег лежит не только на сцене, но и в зрительном зале!
Дорогие зрители, простите, простите, простите нас за возможное неудобство и неизбежную акклиматизацию (всё-таки на дворе лето / весна / ранняя осень)! Но зато вы не замёрзнете насмерть!
Пожалуйста, не забудьте сдать полученные на входе в охлаждённый до −25 °C зал шапки, тулупы, валенки и варежки! Они нам и вам (если снова придёте на спектакль) ещё пригодятся :-)! А также лыжи, которые некоторым из вас выдали по ошибке!
Спасибо за потакание нашей изящной задумке!
День 58: гвозди
Они (они говорят чисто-чисто, а вот поют почему-то с акцентом) идут на лыжах на такой юг, после которого сразу же начинается север; они идут бог знает какой день (58-й); они даже и не идут уже — но перемещаются: сдвигают себя с места сна… ночной передышки на место, которое намечают, едва очнувшись от мóрока передышки: «Ну и куда же мы сегодня?» — спрашивает друга Сесил Мэдиган. «А туда, — отвечает Перси Коррелл. — Видишь, вон там, куда глядят мои глаза, метрах в ста отсюда, есть нечто особенное: то ли бугорок, то ли ямка, хотя это неточно, потому что иногда у снега бывает такой оттенок, который вцепляется воображению в глотку, чтобы оно додумывало и выдумывало. К этой грёзе, Сесил. Сегодня к ней». — «И почему же к ней, а не к той, которая на семь метров ближе?» — «Она не совсем на юге, Сесил. А крюк мы позволить себе не можем, ибо у нас план». — «Точно, Перси. Про план-то я и забыл: сто метров в день». — «Ты прав, Сесил. Сто, а не девяносто три». — «И такие сто, которые не добавят ни метра к нашему походу на самый-самый юг». — «Не забывай об этом, полярник Мэдиган». — «Клянусь не забывать, но иногда это так трудно, полярник Коррелл».
МЭДИГАН. Неужели твои глаза ещё что-то видят?
КОРРЕЛЛ. Они глядят, но я не сказал, что видят.
МЭДИГАН. Но сегодняшний пункт назначения ты рассмотрел.
КОРРЕЛЛ. Скорее, расфантазировал.
МЭДИГАН. Но мы же сделаем свои законные сто метров?
КОРРЕЛЛ. Если будем смотреть на шагомер — всенепременно.
МЭДИГАН. А если не будем, потому что уснём на ходу?
КОРРЕЛЛ. Если уснём, но продолжим идти, — вполне способны пройти целых 102 метра.
МЭДИГАН. А то и все 103.
КОРРЕЛЛ. Вот бы пройти 103.
МЭДИГАН. Или хотя бы 102.
КОРРЕЛЛ. Кстати, сегодня ночью я придумал революционный шагомер. Шагомер, который перевернёт всё.
МЭДИГАН. Рассказывай.
КОРРЕЛЛ. Шагомер, который я изобрёл в своём чутком сне, будет бить током.
МЭДИГАН. Понимаю… Мы заснём, а он нас — шарах амперами. Мол, чего встали, ну-ка, просыпайтесь, ленивцы, вам осталось пройти девяносто метров!
КОРРЕЛЛ. Но не только это, Сесил, не только. Это не просто удар током, но удар-реаниматор.
МЭДИГАН. Если во время сна остановится сердце?
КОРРЕЛЛ. Ты схватываешь как никто тут. Спасибо тебе за это.
МЭДИГАН. Прекрасное открытие, Перси. Шагомер-реаниматор. Ты наконец-то перестанешь бить меня лыжей.
КЭРРОЛЛ. А ты меня.
МЭДИГАН. Удар лыжей ужасно тормозит нас.
КОРРЕЛЛ. И я сейчас объясню, почему. Сначала надо подойти к тому, кто заснул.
МЭДИГАН. Потом снять с ноги лыжу.
КОРРЕЛЛ. Ударить заснувшего, чтобы он проснулся.
МЭДИГАН. Снова надеть лыжу.
КОРРЕЛЛ. И только после этого продолжить путь к полюсу.
МЭДИГАН. Вот почему я называю это изобретение словом «мечта». Шагомер имени тебя будет полезен всем и каждому. Любому пешеходу.
КОРРЕЛЛ. Но более всего нам: в наших новых экспедициях.
МЭДИГАН. Думаешь, они будут?
КОРРЕЛЛ. Ну, не сразу. Вернёмся, отдохнём с недельку — и снова на полюс.
МЭДИГАН. Опять на Южный?
КОРРЕЛЛ. Можно и на Северный. Если хочешь.
МЭДИГАН. А можно и на Южный. Привык я к нему что-то.
КОРРЕЛЛ. И я тоже.
МЭДИГАН. Иногда, я чувствую его таким родным.
КОРРЕЛЛ. Кроме нового шагомера, мы возьмём с собой побольше собак…
МЭДИГАН. …чтобы не уповать на другое мясо, которое всегда кончается…
КОРРЕЛЛ. …и на парус, который бесполезен 57 дней из 58 возможных, потому что тянет нас совсем в другую сторону. И с огоньком зашагаем к Южному полюсу с неизведанной стороны.
МЭДИГАН. Согласен.
КОРРЕЛЛ. Договорились.
МЭДИГАН. До чего?
КОРРЕЛЛ. Что через недельку опять выдвинемся.
МЭДИГАН. Без всякого «если».
КОРРЕЛЛ. Без него.
МЭДИГАН. Кстати, давно хочу спросить: почему мы ходим кругами?
КОРРЕЛЛ. Не кругами, а параллелями.
МЭДИГАН. Так сказать, параллелями. Почему?
КОРРЕЛЛ. По прямой до полюса рукой подать. Тебе это надо?
МЭДИГАН. Нет, и категорически.
КОРРЕЛЛ. Вот почему. Наши круги, если ты замечаешь, постепенно сжимаются…
МЭДИГАН. И это — даёт надежду.
КОРРЕЛЛ. …чтобы в конце концов превратить последний круг в точку.
МЭДИГАН. В чёртов Южный полюс!
КОРРЕЛЛ. В точку, из которой торчит земная ось!
МЭДИГАН. Ура ей!
КОРРЕЛЛ. Ура этому стальному — или из чего она там сделана — нерукотворному произведению нашей природы и самой Вселенной!
МЭДИГАН. Думаешь… Извини за избыток слова «думаешь»… кажется, сегодня я встал не с той ноги… Думаешь, она существует? Думаешь, торчит?
КОРРЕЛЛ. А ты думаешь иначе?
МЭДИГАН. Ни за что. Ни разу в жизни. Но почему-то не видел ни одной её фотокарточки.
КОРРЕЛЛ. Согласен, тут есть какой-то подвох.
МЭДИГАН. Всякий, кто дошёл и сфотографировал её…
КОРРЕЛЛ. …стальную и торчащую…
МЭДИГАН. …на обратном пути… В общем, он не дошёл. Не сумел дойти. У него не получилось.
КОРРЕЛЛ. Но только не мы.
МЭДИГАН. Но только не у нас.
КОРРЕЛЛ. Ты же взял фотоаппарат?
МЭДИГАН. Дурацкий вопрос.
КОРРЕЛЛ. Я знаю, что взял. Просто лишний раз уточняю, потому что во мне вдруг шевельнулось что-то нехорошее.
МЭДИГАН. Мы снимем её, Перси.
КОРРЕЛЛ. И мы вернёмся с её портретом, Сесил…
МЭДИГАН. …на котором будем маленькие мы.
КОРРЕЛЛ. Без нас она не захочет сниматься.
МЭДИГАН. Думаешь… извини… думаешь, мы выйдем на снимке маленькими? Думаешь, она крепко так выступает: высоко, толсто и серебристо?
КОРРЕЛЛ. Вряд ли это кусок арматуры, который оставили во льду растяпы строители.
МЭДИГАН. Кстати, почему бы тебе не бить меня палкой?
КОРРЕЛЛ. Замечательный вопрос. И лыжу снимать не придётся.
МЭДИГАН. А мне тебя.
КОРРЕЛЛ. А тебе меня. Значит палкой, Сесил?
МЭДИГАН. Значит палкой, Перси. Пока нет твоего знаменитого шагомера, бей меня, пожалуйста, палкой. Но не по голове.
КОРРЕЛЛ. Это почему? Мне казалось, ты привык, что я валтужу тебя по голове. И я к этому, признаться, привык. Перепривыкать будет непросто.
МЭДИГАН. Но ведь не палкой же.
КОРРЕЛЛ. А чем?
МЭДИГАН. Мы оба привыкли, что ты бьёшь меня по голове веслом… лыжей. А теперь ты пообещал бить меня правой лыжной палкой. А это совсем другое.
КОРРЕЛЛ. Ею по голове… неприятно… неудобно, что ли?
МЭДИГАН. Что-то вроде того.
КОРРЕЛЛ. И куда же мы будем бить друг друга палкой?
МЭДИГАН. Мне понравится, если ты вломишь мне по месту пониже спины. Это напомнит мне не только о детстве, но и о том, что пора делать следующий шаг.
КОРРЕЛЛ. Какой шаг?
МЭДИГАН. Шаг вперёд, к заветной цели.
КОРРЕЛЛ. А… ты об этом.
МЭДИГАН. А тебе куда бить?
КОРРЕЛЛ. Лыжей?
МЭДИГАН. Веслом… то есть палкой.
КОРРЕЛЛ. По голове.
МЭДИГАН. Привык?
КОРРЕЛЛ. И не только: всякий раз, когда ты будил меня лыжей, из меня вылетал новый зуб. Они же теперь такие капризные, будто температурящие маленькие дети: чуть что — падают на пол. То есть на снег.
МЭДИГАН. Я бил тебя тринадцать раз.
КОРРЕЛЛ. Сейчас посчитаю языком. (После паузы.) Я насчитал двенадцать покинувших меня зубов.
МЭДИГАН. Ты хочешь, Перси, чтобы они все… ушли?
КОРРЕЛЛ. Не то что бы я хотел, Сесил… Но без них меньше соблазнов. А те соблазны, которые ещё есть, решительно ослабевают. Поэтому продолжай будить меня, лупя по голове. И — лыжей. С нею мне спокойней. Вдруг палке не по зубам мои зубы.
МЭДИГАН. Что ж… тогда по старинке. И пусть мы попадём на полюс на икс дней позже, но раз ты попросил…
КОРРЕЛЛ. Я попросил, Сесил.
МЭДИГАН. Одного не пойму: чем тебе так нравится потеря зубов?
КОРРЕЛЛ. А я скажу тебе.
МЭДИГАН. А ты скажи мне.
КОРРЕЛЛ. Но ты только не обижайся на сказанное.
МЭДИГАН. А я могу обидеться?
КОРРЕЛЛ. Можешь. К сожалению, можешь! Если только ты сам не желаешь того же. Тогда тебе будет сложнее обижаться.
МЭДИГАН. Чего «того же», Перси?
КОРРЕЛЛ (поёт). Вниз по матушке по Волге,
МЭДИГАН (подхватывает). По широкому раздолью,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). По широкому раздолью,
КОРРЕЛЛ (поёт). Поднималась непогода.
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Поднималась непогода.
КОРРЕЛЛ (поёт). Погоду́шка немалáя,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Погоду́шка немалáя,
КОРРЕЛЛ (поёт). Немалáя, волновая.
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Немалáя, волновая.
КОРРЕЛЛ (поёт). Ничего в волнах не видно.
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Ничего в волнах не видно.
КОРРЕЛЛ (поёт). Одна лодочка чернеет,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Одна лодочка чернеет,
КОРРЕЛЛ (поёт). Только паруса белеют.
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Только паруса белеют.
МЭДИГАН. Где эта лодка, о которой ты поёшь, Перси? Я ничего не вижу! Покажи мне её! Я так хочу увидеть эту чернеющую лодку с белеющими парусами!
КОРРЕЛЛ. Когда я бужу тебя веслом…
МЭДИГАН. А теперь, прошу, буди меня палкой.
КОРРЕЛЛ. …я думаю о твоей яремной вене, Сесил.
МЭДИГАН. Почему, Перси? Ты влюбился в неё?
КОРРЕЛЛ. В каком-то смысле. Я так сильно разлюбил холодную воду, которую даёт нам снег, что иногда люблю твою вену. А ты мою любишь?
МЭДИГАН. Вену? Мне нравится твой ум, Перси. А про твою вену я ничего не знаю. Ты хочешь, чтобы я полюбил её?
КОРРЕЛЛ. Нет, нет, что ты, ни в коем случае. Лучше возненавидь её, Сесил.
МЭДИГАН. Но, чтобы возненавидеть её, мне нужны веские основания. Нет, я так не умею.
КОРРЕЛЛ. Ну тогда просто не обращай на неё внимания. Считай, что её нет.
МЭДИГАН. Ладно… Ну а зубы? При чём тут твои исчезающие зубы?
КОРРЕЛЛ. Их всё меньше, и я, наверное, уже не смогу перекусить тебе ту самую вену, чтобы испить — и напиться, напиться — это главное, — тёплой красной жидкости. Их всё меньше, и я, наверное, уже не смогу, завалив тебя лыжей…
МЭДИГАН. Палкой, Сесил, палкой.
КОРРЕЛЛ. …палкой, отрезав от тебя хоть что-нибудь мясистое и жирное, изжевать его. Зубов всё меньше, и я хочу, чтобы их вовсе не стало.
МЭДИГАН. Упс.
КОРРЕЛЛ. Он самый.
МЭДИГАН (поёт). Только паруса белеют,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). На гребцах шляпы чернеют.
МЭДИГАН (поёт). На гребцах шляпы чернеют,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Сам хозяин во наряде,
МЭДИГАН (поёт). Сам хозяин во наряде,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). В чёрном бархатном кафтане,
МЭДИГАН (поёт). Уж как взговорит хозяин:
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). «Нуте, грянемте, ребята,
МЭДИГАН (поёт). Нуте, грянемте, ребята,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Вниз по матушке по Волге.
МЭДИГАН (поёт). Вниз по матушке по Волге,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Проворачивай, ребята,
МЭДИГАН (поёт). Проворачивай, ребята,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Ко крутому бережочку!»
МЭДИГАН. Когда мы съели последнего Тузика…
КОРРЕЛЛ. Шарика, Сесил.
МЭДИГАН. Прости, Перси, Шарика. Когда мы его съели, я подумал, что…
КОРРЕЛЛ. А ещё, будя тебя, я думаю о твоём заливном языке. Извини, продолжай.
МЭДИГАН. …я подумал, что даже не всплакнул о Шарике.
КОРРЕЛЛ. И почему же? Я вот внутренне весь обрыдался.
МЭДИГАН. Потому что в наших санях, чей парус хоть и белеет, но тащит нас не туда, есть немало гвоздей, а значит — на Шарике белый свет клином не сошёлся. И я подумал, что обязательно взрыдну по гвоздям, когда они закончатся.
КОРРЕЛЛ. Прости, но ты не прав.
МЭДИГАН. И в чём же?
КОРРЕЛЛ. Разве я смогу обедать гвоздями, когда у меня нет зубов? Или ты готов перекусывать их для меня и разжёвывать?
МЭДИГАН. Не готов.
КОРРЕЛЛ. Вот именно. Да и не стал бы я жевать уже пережёванное.
МЭДИГАН. Да это не понадобится, Перси… (Останавливается, замирает, превращается в слух.) Чу! Я что-то слышу, Перси!
КОРРЕЛЛ. И я слышу что-то, Сесил. Кажется, это киты под нами бьют хвостами. Вот бы прикормить одного и изловить, чтобы не жевать пережёванные гвозди.
МЭДИГАН. Ну какие киты, Перси, если под нами чернозём.
КОРРЕЛЛ. Нет, киты.
МЭДИГАН. Нет, тамбовский чернозём.
КОРРЕЛЛ. Нет, бьют хвостами.
МЭДИГАН. Перси! Это самолёт!
КОРРЕЛЛ. Под нами? Не киты?
МЭДИГАН. Это самолёт. Он над нами, но ещё далеко, в ста одном, наверное, километре. Но он вот-вот будет и, как я надеюсь все своими фибрами, сбросит нам что-нибудь действительно вкусненькое, а не эти разноцветные припадочные футбольные мячи, которые забили наши сани под завязку.
КОРРЕЛЛ. Да, вкус у них ужасный, а не очаровательный, как могло бы показаться, когда они вдруг свалились на нашу голову.
МЭДИГАН. А главное — я не могу понять, почему они разноцветные. У тебя есть мысли?
КОРРЕЛЛ. У меня есть наблюдение из прежней жизни: я всегда забивал только красными мячами, а синими — никогда.
МЭДИГАН. А зелёными? Зелёных у нас почему-что больше всего.
КОРРЕЛЛ. А зелёными я только и делал, что бил стёкла в соседних домах.
МЭДИГАН. Вот это удар у тебя, Перси.
КОРРЕЛЛ. То есть только и делал, что промахивался, Сесил. Как только мы узнавали, что будем играть зелёным мячом, меня не выпускали на поле. Меня даже прятали, чтобы не сглазить игру.
МЭДИГАН. А как же ты тогда промахивался?
КОРРЕЛЛ. Меня выпускали на последней минуте, надеясь, что я изменю себе, ведь к тому моменту мы обычно проигрывали 0:7, и я, конечно, выходил, чтобы моя команда победила, но снова промахивался и промахивался, потому что против традиции не попрёшь, зелёный мяч не обманешь, и он взлетал над 100-тысячным стадионом и вонзался в чьё-нибудь окно, после чего пробивал дом насквозь, но всегда без единой жертвы.
МЭДИГАН. Вот это цвет, вот это я понимаю.
КОРРЕЛЛ. Хочешь, я пну пару зелёных в зал?
МЭДИГАН. А зал не пострадает?
КОРРЕЛЛ. Я тихонечко.
МЭДИГАН. Ну давай, давай, Перси, пока самолёт летит. Хотя бы аппетит нагуляем.
КОРРЕЛЛ. И настроение.
МЭДИГАН. И настроение, потому что в этот раз они точно сбросят мешок шницелей.
КОРРЕЛЛ. Чтобы мы дошли.
МЭДИГАН. И водрузили на земной оси наш флаг.
КОРРЕЛЛ. Какой из них?
МЭДИГАН. Тот, с Винни-Пухом и автографами Милна и Шепарда.
КОРРЕЛЛ. И Леонова.
МЭДИГАН. И, конечно, Евгения Павловича.
КОРРЕЛЛ. И Заходера.
МЭДИГАН. И, само собой, с витиеватой подписью Бориса Владимировича дорогого и ненаглядного.
КОРРЕЛЛ. И Александра Сергеевича Пушкина.
МЭДИГАН. Ну нет, Пушкин на этом знамени не расписался.
КОРРЕЛЛ. Зря он так.
МЭДИГАН. Ну не захотел человек рядом с Милном быть.
КОРРЕЛЛ. Имеет право.
МЭДИГАН. Полное право имеет. Не Лермонтóв же.
КОРРЕЛЛ (берёт зелёный мяч из саней и, сняв правую лыжу, пинает его в зал). Стекло цело? (Ему отвечают: «Цело!») Ну и как вам мячик, ребята? (Ему отвечают: «Очаровательный! Зелёный!») Ещё надо? У нас таких много. Только окна не подставляйте. (Ему отвечают: «Разве что один!») Ловите (пинает в зрительный зал ещё один мяч). Оба мяча теперь ваши, на выходе сдавать не надо, только скажите, что это моё, Перси Коррелла, распоряжение. (Ему отвечают: «Вот спасибочки!»)
МЭДИГАН. Чу! Самолёт на подходе, Перси! Любишь шницели, Перси?
КОРРЕЛЛ. Очень, Сесил!
МЭДИГАН. Как давно мы не ели, Перси?
КОРРЕЛЛ. Двадцать один день, Сесил.
МЭДИГАН. Но ведь пили же, Перси.
КОРРЕЛЛ. С этим не поспоришь, Сесил. Я столько льда иссосал, столько снега засунул в рот.
МЭДИГАН. ВОТ ОН, ПЕРСИ! Я не вижу его, потому что он очень высоко, в стратосфере, но я слышу его, и это самолёт, а не киты!
КОРРЕЛЛ. Конечно, самолёт, потому что чернозём не летает!
МЭДИГАН. Да ещё на такой высоте!
КОРРЕЛЛ. Да ещё с нашими шницелями!
МЭДИГАН. Да ещё с нашими рублеными шницелями, украшенными яйцом и зелёным горошком! Которые даже разогревать не придётся, потому что они будут горяченькими! Горяченькими, Перси!
КОРРЕЛЛ. Сесил, я что-то слышу. Кто-то кричит нам из стратосферы очень приятные вещи, которые мы, наверное, не заслуживаем, я — точно, потому что иногда думаю о твоей яремной вене.
МЭДИГАН. Тогда я тоже не заслужил их, Перси, потому что засыпаю на ходу. Но что же нам кричат в мегафон с 21-километровой высоты?
КОРРЕЛЛ. А ты догадайся.
МЭДИГАН. Хорошее хоть?
КОРРЕЛЛ. Очень хорошее.
МЭДИГАН. Три пера в задницу и трамвай навстречу?
КОРРЕЛЛ. Близко, но не очень.
МЭДИГАН. Скатертью дорога?
КОРРЕЛЛ. Угадал, только слова перепутал.
МЭДИГАН. Ну же.
КОРРЕЛЛ. СПАСИБО, ЧТО ИДЁТЕ. СЛЕДИМ, ВОЛНУЕМСЯ, ВЕРИМ.
МЭДИГАН. Господи, да я теперь не пойду — а побегу. (Пытается бежать, но вскоре, метра через три, падает.) Никогда не любил классический ход, всё время падал лицом вперёд, и на меня наступали, чтобы быть впереди меня. Мама всегда спрашивала: «Сесил, что это у тебя за полоски на спине от попы до макушки?»
КОРРЕЛЛ. А если коньковым ходом?
МЭДИГАН. Да, коньковым получится, я уверен. А ты не сильно тогда отстанешь?
КОРРЕЛЛ. Но ведь я впереди. Как я могу отстать?
МЭДИГАН. Зря ты мне подсказал. Теперь я́ буду флагманом. (Поднимается и, пробежав «коньком» полтора метра, замирает.)
КОРРЕЛЛ. Что такое, Сесил? Почему ты не крикнул: «Лыжню!», чтобы я уступил тебе дорогу?
МЭДИГАН (после паузы, удручённо, задышливо). Потому что вымотался. Зря ты мне подсказал. Теперь я полдня не ходок.
КОРРЕЛЛ. А кто ты теперь?
МЭДИГАН. Стоялец и засыпалец.
КОРРЕЛЛ. Но ведь в нас ВЕРЯТ, полярник Мэдиган, нас благодарят. И благодарят не за стояние.
МЭДИГАН. Ладно, ладно, уже иду.
КОРРЕЛЛ (обернувшись, смотрит на Мэдигана). Хорошо идёшь, Сесил, очень хорошо, искренне, с огоньком, приятно посмотреть.
МЭДИГАН. Теперь и я слышу, Перси!
КОРРЕЛЛ. Что ты слышишь?
МЭДИГАН. Голос с небес!
КОРРЕЛЛ. И что же он говорит?
МЭДИГАН. СПАСИБО, ЧТО ВСТАЛ И ИДЁШЬ, ДОРОГОЙ СЕСИЛ.
КОРРЕЛЛ. А про меня, что же, ни словечка?
МЭДИГАН. Про тебя ни словечка.
КОРРЕЛЛ. Погоди… А вот и про меня, вот и про меня! Спасибо вам, добрые люди в самолёте, барражирующем в стратосфере надо мной и моим товарищем! Знаете, как приятно услышать ваше СПАСИБО в эту непростую годину 58-го дня!
МЭДИГАН. Тебя тоже хвалят, Перси? Ну не могут же они поругивать тебя, верно? Если поругивают, — я оскорблюсь.
КОРРЕЛЛ. СПАСИБО, ЧТО ВОЗГЛАВЛЯЕШЬ ЭТУ ЕДИНСТВЕННУЮ И НЕПОВТОРИМУЮ ЭКСПЕДИЦИЮ, ТВЕРДОКАМЕННЫЙ ПЕРСИ. ПОД ТВОИМ РУКОВОДСТВОМ ВЫ ЕГО ДОСТИГНЕТЕ. Вот что повторяет на все лады это приятное сопрано с неба. Тебе радостно за меня, Сесил?
МЭДИГАН. Ты возглавляешь нашу экспедицию?
КОРРЕЛЛ. Ну а что такое? Разве я не иду впереди вот уже двадцать один день?
МЭДИГАН. А, в этом смысле. Тогда мне радостно.
КОРРЕЛЛ. И в этом, и в другом.
МЭДИГАН. Мне радостно только в одном смысле: в этом.
КОРРЕЛЛ. Ну не упрямься, Сесил. Сейчас нас покормят, и тебя взвеселят все смыслы.
МЭДИГАН. Кстати, а где шницели?
КОРРЕЛЛ. Целый мешок шницелей.
МЭДИГАН. Что-то они не спешат.
КОРРЕЛЛ. Сказками нас кормят.
МЭДИГАН (кричит небу). Это фрустрирует!
КОРРЕЛЛ (кричит небу). Я явственно чувствую безвыходность, которую, боюсь, не заглушить одними шницелями! Особенно если они остынут за время падения.
МЭДИГАН. Чу!
КОРРЕЛЛ. Что-то ответили? Почему ты слышишь тогда, когда не слышу я? И наоборот.
МЭДИГАН. СЕЙЧАС, СЕЙЧАС, ИЗВИНИТЕ ЗА НЕПРЕДВИДЕННУЮ ЗАДЕРЖКУ. ЖДИТЕ ГРУЗ В ТЕЧЕНИЕ ОДНОЙ МИНУТЫ. Сказали они.
КОРРЕЛЛ. МИНУТА — это очень долго.
МЭДИГАН. МИНУТА — это какое-то предательство.
КОРРЕЛЛ. Зачем же тогда ВЕРИТЬ в нас, если В ТЕЧЕНИЕ МИНУТЫ?
МЭДИГАН. Бесконечной МИНУТЫ.
КОРРЕЛЛ. Очень больно…
МЭДИГАН. …слышать такое…
КОРРЕЛЛ. …с небес.
МЭДИГАН. Чу!
КОРРЕЛЛ. Да какое «чу»! Я слышу свист, рождаемый падением мешка с горячими шницелями при трении о воздух!
МЭДИГАН. Какой дивный посвист, Перси!
КОРРЕЛЛ. Какой вкусный посвист, Сесил.
МЭДИГАН (кричит в небо, сняв лыжи и упав на колени). Спаси вас бог от попадания метеорита и удара молнии или града!
КОРРЕЛЛ. Самолёт, самолёт, забери меня в полёт!
МЭДИГАН. А в полёте пусто, выросла капуста. Мешок, Перси! Он упал, Перси! Он в тринадцати твоих шагах в юго-западном направлении! Красивый такой! весь в какой-то Гжели, а то и Хохломе!
КОРРЕЛЛ (машинально, на бегу к упавшему с неба грузу). А в капусте червяки, все мальчишки дураки…
МЭДИГАН. Перси, ты не мог бы бежать быстрее?
КОРРЕЛЛ. Сесил, я выкладываюсь! Я достиг скорости встречного ветра! Дай мне пять минут, и я открою мешок, и ты услышишь дивный запах ещё горячих шницелей!
МЭДИГАН. С яйцом и рубленых! Пожалуйста, ускорься, Перси! Ты бегаешь на лыжах, как безногий инвалид! Пять минут — это целая вечность! (В сторону.) Это… это хуже, чем предательство, это капитуляция и смерть в ста шагах от полюса, когда он уже на виду, когда он то ли холмик, то ли ямка…
КОРРЕЛЛ. Ты что-то сказал, полярник?
МЭДИГАН. Я желаю тебе удачи, полярник. Я очень хочу, чтобы ты не сломал впопыхах лыжу, а то и обе, полярник.
КОРРЕЛЛ. Пока бегу, хочу посоветоваться.
МЭДИГАН. Валяй.
КОРРЕЛЛ. Что мы будем делать, если там не шницели?
МЭДИГАН. А что, например?
КОРРЕЛЛ. Скрепки.
МЭДИГАН. Скрепки?
КОРРЕЛЛ. Канцелярские.
МЭДИГАН. Целый мешок.
КОРРЕЛЛ. Не меньше.
МЭДИГАН. Этого не может быть.
КОРРЕЛЛ. Почему?
МЭДИГАН. Потому что скрепки не могут пахнуть горячим шницелем. А я явственно слышу этот единственный во Вселенной чудо-аромат.
КОРРЕЛЛ. Ну почему же не могут? Скрепки вполне могли лежать рядом с плитой, на которой добрые стратосферные люди жарили шницель.
МЭДИГАН. Один?
КОРРЕЛЛ. Несколько. Целый мешок.
МЭДИГАН. И они впитали этот райский запах?
КОРРЕЛЛ. Могли, и с лёгкостью.
МЭДИГАН. Скрепки?
КОРРЕЛЛ. Целый мешок.
МЭДИГАН. У них такая страсть к ангельским запахам?
КОРРЕЛЛ. Не к любым: только к шницельным.
МЭДИГАН. Не верю. Хотя бы потому, что в нас ВЕРЯТ.
КОРРЕЛЛ. Я тоже не верю, просто хочу узнать, что мы будем делать.
МЭДИГАН. Перси, хороший мой, дорогой мой, сделай так, чтобы там не было скрепок.
КОРРЕЛЛ. Приложу все мыслимые оставшиеся у меня силы.
МЭДИГАН. Если бы сейчас кто-то разжёг костёр у самого полюса, чтобы приготовить на нём сочные шницели с янтарной корочкой, они, Перси, пахли бы слабее, чем наши скрепки. И знаешь, почему?
КОРРЕЛЛ. Знаю: потому что этот мешок, к которому я бегу, пахнет такими сочными шницелями с янтарной корочкой, что мой желудочный сок вот-вот прожжёт во мне кучу дырок и начнёт фонтанировать наружу.
МЭДИГАН. Золотые, даже янтарные слова, Перси… У нас ведь на санях высокая мачта?
КОРРЕЛЛ. Довольно-таки.
МЭДИГАН. И верёвка осталась?
КОРРЕЛЛ. И полбухты крепкой верёвки.
МЭДИГАН. Мне казалось, что мы сварили её всю…
КОРРЕЛЛ. Нет, Сесил, половину бухты не успели. Устали, забылись, отвлеклись на колебания вод под ногами.
МЭДИГАН. Верно. Я вспомнил. В тот вечер киты били хвостами особенно осатанело.
КОРРЕЛЛ. В чернозёме-то? Наверное, встретили недружественную подлодку.
МЭДИГАН. Должно быть, нашу.
КОРРЕЛЛ. Не исключено. Или монгольскую.
МЭДИГАН. Или люксембургскую. Я слышал, что у Люксембурга лучшие в этом смысле подлодки.
КОРРЕЛЛ. Самые глубоководные?
МЭДИГАН. И самые высокоширотные.
КОРРЕЛЛ. Очень интересно.
МЭДИГАН. Так вот, отвечая на твой вопрос, я уже сейчас готов предположить, что захочу — и захочу с очень высокой долей вероятности — повеситься на нашей парусной мачте, что, учитывая моё прозрачное состояние, будет только на руку: второй парус саням не помешает.
КОРРЕЛЛ. А я что буду делать, если там скрепки?
МЭДИГАН. А ты, мой лучший друг Перси, стиснешь зубы и рванёшь на двух парусах к полюсу.
КОРРЕЛЛ. Если ветер будет попутным.
МЭДИГАН. Если ветер будет таковым. И, достигнув полюса, назовешь его моим именем.
КОРРЕЛЛ. То есть переименую из Южного в Мэдигановский?
МЭДИГАН. Именно так, Перси, именно так.
КОРРЕЛЛ. А что на это скажут картографы и всемирная общественность?
МЭДИГАН. А мне плевать что они скажут, потому что они, вместо того чтобы подкормить нас шницелями, пусть даже холодными, выбросили мешок скрепок. Потому что ты без меня как паруса…
КОРРЕЛЛ. Как второго паруса.
МЭДИГАН. …как второго паруса в жизни не добрался бы до этого сраного Южного полюса. Поэтому я прошу тебя… я требую, чтобы ты — по праву первооткрывателя серебристого рельса до небес, торчащего из сраного полюса, — обозвал его моим именем.
КОРРЕЛЛ. Не будем отчаиваться, Сесил. Вдруг там не скрепки.
МЭДИГАН. Ты должен пообещать мне, своему будущему повесившемуся ради общего дела товарищу, что обзовёшь его Мэдигановским.
КОРРЕЛЛ. Ладно, обещаю.
МЭДИГАН. Спасибо, Перси. Вот что мы будем делать, если там не шницели. Но это мой ответ, а ты отвечай так, как тебе подсказывают совесть и судьба. Теперь-то у меня не дрогнет рука…
КОРРЕЛЛ. Второй парус — это прекрасная мысль, Сесил.
МЭДИГАН. Спасибо, Перси.
КОРРЕЛЛ. Вот бы ещё ветер переменился.
МЭДИГАН. На двух парусах да с попутным ветром сани домчат тебя до Мэдигановского полюса в мгновение ока.
КОРРЕЛЛ. Ах!
МЭДИГАН. Что такое, Перси?
КОРРЕЛЛ. Ничего, это я позволил себе мечтательно воскликнуть.
МЭДИГАН. А я и испугался.
КОРРЕЛЛ. А ты и испугался, дурачок.
МЭДИГАН. Вот же я дурачок.
КОРРЕЛЛ. Сесил, я почти добежал до мешка, и…
МЭДИГАН. Что «и», Перси?
КОРРЕЛЛ. …и пахнет он изумительно. И всё сильнее и сильнее.
МЭДИГАН. Шницелями?
КОРРЕЛЛ. И горяченькими.
МЭДИГАН. С яйцом?
КОРРЕЛЛ. Есть и такая нотка, Сесил, в этом мощном пищевом запахе.
МЭДИГАН. А они рубленые?
КОРРЕЛЛ. Определённо, Сесил. Их рубленость сносит меня с пути.
МЭДИГАН. Постарайся не быть снесённым и заблудившимся.
КОРРЕЛЛ. Сесил. Дорогой мой Сесил.
МЭДИГАН. Да. Слушаю, мой дорогой Перси.
КОРРЕЛЛ. Я открыл упавший с неба мешок.
МЭДИГАН. Он и впрямь такой красивый, каким кажется с тринадцати метров?
КОРРЕЛЛ. Очень, очень красивый. Только это, кажется, жостовская роспись.
МЭДИГАН. Прелестная до невменяемости! (После паузы.) Перси, почему ты не отвечаешь на мою реплику? Перси? Полярник Коррелл, ау! Неужели там не шницели, а антрекоты?
КОРРЕЛЛ. А какая между ними разница?
МЭДИГАН. Ох. Ты заговорил. Значит, всё по-прежнему хорошо. Ох. А разница такова, что антрекот подают на овальном блюде. Неужели они подумали и об этом? Все ли овальные тарелки целы? Стоило ли так утруждаться, верно? Мы бы и круглым были рады, не так ли, Перси?
КОРРЕЛЛ. Сесил, это плюшевые медведи.
МЭДИГАН. Разве там не канцелярские скрепки?
КОРРЕЛЛ. Нет, канцелярские мишки.
МЭДИГАН. Ой, а я подумал, что там плюшевые скрепки.
КОРРЕЛЛ. Почему ты так подумал?
МЭДИГАН. Ну не канцелярские же шницели.
КОРРЕЛЛ. И даже не плюшевые антрекоты?
МЭДИГАН. А ты не ошибаешься? Вдруг это шницельные скрепки?
КОРРЕЛЛ. Я тщательно всё осмотрел, ощупал и даже очень многое надкусил.
МЭДИГАН. И это не антрекотные мишки, да? Скажи правду, не бойся испугать меня.
КОРРЕЛЛ. Это плюшевые скрепки… То есть, прости, канцелярские мишки.
МЭДИГАН. Почему «канцелярские»?
КОРРЕЛЛ. Потому что это мишки, а не скрепки, и они несомненно из плюша, а не из чёрного канцелярского металла.
МЭДИГАН. А мозги, Перси? Ты вскрывал им головы? Вдруг там вкусные органические мозги?
КОРРЕЛЛ. Я вскрыл с десяток лохматых голов, Сесил. В них опилки, как и завещал великий классик.
МЭДИГАН. А ты их попробовал? Ты в рот их засовывал? Что если у них шашлычный вкус и недетская питательность?
КОРРЕЛЛ. Сейчас раскрою голову одиннадцатой лохмучке и вкушу. (После паузы.) Какой вкус у осиновых опилок, Сесил?
МЭДИГАН. Вкус осины?
КОРРЕЛЛ. А у берёзовых?
МЭДИГАН. Вкус берёзы?
КОРРЕЛЛ. А у рябиновых?
МЭДИГАН. Вкус рябины?
КОРРЕЛЛ. А у ракитовых опилок какой?
МЭДИГАН. Над рекой.
КОРРЕЛЛ. Опилки в голове одиннадцатого Винни имеют некий усреднённый лесопильный вкус.
МЭДИГАН. Усреднённый, но не шницельный?
КОРРЕЛЛ. Нет.
МЭДИГАН. Ну хорошо. А вдруг внутри них отличные потроха?
КОРРЕЛЛ. Вскрыть, что ли?
МЭДИГАН. Противно, что ли?
КОРРЕЛЛ. Всё-таки медведи, а не выхухоли.
МЭДИГАН. Вскрывай давай, полярник.
КОРРЕЛЛ (после паузы). Сделано. Кровищи — море. Мне теперь ни за что не отмыться.
МЭДИГАН. Ну.
КОРРЕЛЛ. Ты хотел требушков?
МЭДИГАН. Можно подумать, ты их не хотел?
КОРРЕЛЛ. А получишь… Какой вкус у конского волоса?
МЭДИГАН. Конский, конский вкус, Перси! Это очень вкусный вкус! Господи, как же нам повезло! Теперь-то мы точно дойдём, хороший мой Перси! Ибо будем сыты, как жирные крезы! И даже будем попахивать сигарами и кофе, потому что они после обеда всегда курят сигары и дуют кофе!
КОРРЕЛЛ. Интересно другое: в Топтыгине, которого я вскрыл, внутренности отдают яблоком…
МЭДИГАН. И я скажу тебе, почему! Потому что этот конский волос срезан с чёлки серой в яблоках лошадки! Господи, как я соскучился по яблокам!
КОРРЕЛЛ. Погоди, вскрою ещё одного. (После паузы.) А у этого волоса — только не падай в обморок от предвкушения — вкус абрикоса.
МЭДИГАН. А знаешь, почему?
КОРРЕЛЛ. Не-а.
МЭДИГАН. Потому что лошадь, поделившаяся своим тучным волосом, была каурой!
КОРРЕЛЛ. Неужели?
МЭДИГАН. Ну не мышастой же.
КОРРЕЛЛ. Не мышастой. Ты прав.
МЭДИГАН. И сколько их там?
КОРРЕЛЛ. Мишек? Целый жостовский мешок.
МЭДИГАН. А поконкретнее?
КОРРЕЛЛ (после паузы). Всех, кажется, перещупал. Хорошо, что не кусаются. Пятьсот штук.
МЭДИГАН. Ровно пятьсот? Не пятьсот один? Не четыреста девяносто девять?
КОРРЕЛЛ. Я уверен. Я в этом мастер.
МЭДИГАН. Тогда мы спасены. Эта глава в моей будущей книжке будет называться «Падение с неба спасительных медведей и иные гастрономические вкусы и излишества».
КОРРЕЛЛ (после паузы). Ну наконец-то. Я распорол ещё с полсотни Пухов и добился своего: нашёл конский волос со вкусом чёрного хлеба. Я так соскучился по нему, Сесил.
МЭДИГАН. Значит, обладательница этого вкуса была сивой масти, Перси.
КОРРЕЛЛ. Тебе виднее.
МЭДИГАН. А я говорю: сивая. И не смей сомневаться.
КОРРЕЛЛ (после паузы). Ой.
МЭДИГАН. Надеюсь, это «ой» укрепит нашу поднимающую голову надежду.
КОРРЕЛЛ. Мне вдруг захотелось узнать, как правильно употреблять конский волос в пищу, поэтому я вскрыл ещё одного косолапого, а в нём — записка, инструкция и почему-то окурок.
МЭДИГАН. Прошу тебя, Перси, лучше утаи их содержание, если оно мне не понравится и чревато.
КОРРЕЛЛ (после долгой паузы). Не могу молчать, Сесил, ибо от этого зависит судьба всей экспедции.
МЭДИГАН. А экспедиция — это святое.
КОРРЕЛЛ. Вот именно. Она дорога нам, как… я даже не знаю что.
МЭДИГАН. Начни с записки.
КОРРЕЛЛ. Записка гласит: «У вас всё получится».
МЭДИГАН. У меня чуть-чуть отлегло от сердца.
КОРРЕЛЛ. Инструкция гласит:
«1. Категорически воспрещается употреблять плюшевых мишек в пищу. Нельзя поедать ни их мозги, ни их требуху. Нельзя поедать даже их плюш, который нельзя поедать особенно!
2. Плюшевые мишки тщательно разработаны и выброшены с самолёта-наблюдателя там, где дóлжно, с императивно судьбоносной целью отпугивания с маршрута белых медведей (Ursus maritimus).
3. Ибо бурые медведи (Ursus arctos) являются неизбывными остервенелыми врагами медведей белой масти и всегда — вы должны запомнить это слово и повторять его даже в ущерб другим словам, — всегда, всегда, всегда побеждают беломастных в честном поединке при встрече один на один.
4. Вот почему.
5. Для отпугивания.
6. С целью выполнения главной и единственной цели экспедиции.
7. А также посильного сохранения жизней её участников.
8. Их, плюшевых мишек (Ursus pupa), должно быть много на каждом километре (присланного количества мишек должно хватить с лихвой).
9. Ursus pupa специально обработаны густым шницельным запахом, который полностью и бесповоротно совпадает с вонью бурых медведей, которые вышли на тропу войны со своими белыми врагами.
10. Под страхом серьёзных последствий запрещается вскрывать наших плюшевых бестий, ибо запах конского волоса собьёт с толку белого медведя: он подумает, что это лошадь и ринется в атаку.
11. Чтобы качественно и количественно разместить этот мешок плюшевых мишек на маршруте, надо пройти с места падения мешка до самого Южного полюса, размещая на каждом километре много-много Ursus pupa, потом вернуться на место падения мешка и продолжить маршрут.
12. Удачи!
13. Впереди — а мы из, мать её, стратосферы видим всё — очень, очень, очень много белых медведей, которые пришли сюда специально, чтобы полакомиться мясом полярников.
14. Или снимаем вас с маршрута, или верните на место конский волос и зашейте всех раскуроченных Пухов.
15. Третьего не дано.
16. Ваша администрация вашей экспедиции, глубоко вас уважающая.
17. P. S. Окурок, если вы его отыскали попал сюда случайно и никакого инструкционального значения не имеет (можете докурить).
18. P. P. S. Ну хорошо, мишку, в котором вы нашли нашу инструкцию, можете съесть».
МЭДИГАН (запевая, начинает движение). Вдоль по Питерской,
КОРРЕЛЛ (подхватывает). По Тверской-Ямской!
МЭДИГАН и КОРРЕЛЛ (поют вместе). По Тверской-Ямской! / Да с колокольчиком.
МЭДИГАН (поёт). Едет миленький
КОРРЕЛЛ (подхватывает). Сам на троечке.
МЭДИГАН и КОРРЕЛЛ (поют вместе). Едет, лапушка, / Да во поддёвочке…
МЭДИГАН. Вот я и говорю, и говорю, и говорю, а ты не слышишь и не слышишь.
КОРРЕЛЛ. Чего такого я не слышу, что ты говоришь и говоришь?
МЭДИГАН. Гвозди.
КОРРЕЛЛ. А что с ними?
МЭДИГАН. Всё-таки тебе придётся их жевать и пережёвывать.
КОРРЕЛЛ. Сначала жевать, а потом пережёвывать?
МЭДИГАН. Порядок употребления гвоздей в пищу я оставляю на твоё усмотрение, Перси.
КОРРЕЛЛ. Неужели они такие питательные?
МЭДИГАН (поёт). Не лёд трещит, / Не комар пищит, / Это кум до кумы / Судака тащит.
КОРРЕЛЛ. Вот видишь, судака. Не сига — судака. Судака, Сесил.
МЭДИГАН. Да не знаю я об их питательности, Перси! Но их много. И без них нам — не дойти.
КОРРЕЛЛ. Не дойти и тем самым до глубины души обидеть тех, кто в нас ВЕРИТ, кто СЛЕДИТ за нами, кто ВОЛНУЕТСЯ.
МЭДИГАН. Глотать гвозди. Мой желудок готов к ним как никогда в его жизни. Глотать. Глотать, не останавливаясь. Глотать, пока они не станут в горле. (После паузы.) Но ведь у нас есть один плюшевый медведь.
КОРРЕЛЛ. Даже разорвав Винни на сто кусочков, нам не хватит его до полюса.
МЭДИГАН. До Мэдигановского полюса.
КОРРЕЛЛ. А до этого полюса — тем более. (После паузы.) Ну всё, я согласен: я буду пережёвывать их для тебя, Сесил. Твои гвозди.
МЭДИГАН. Тогда я пошёл выковыривать их из саней. Там их видимо невидимо, и все они из стали 30ХГСА, а это очень хорошая сталь, которая… Перси, а пуговицы среди инструкции, окурка и конского волоса вкуса кашки в её самую-самую пору не было?
КОРРЕЛЛ. Зачем тебе пуговица?
МЭДИГАН. У меня одна оторвалась и укатилась.
КОРРЕЛЛ. И ты её не догнал?
МЭДИГАН. Я побежал за ней, но бег мой теперь не тот… Перси, а гвозди точно перевариваются?
КОРРЕЛЛ. Хорошо пережёванные — да.
МЭДИГАН. Откуда знаешь?
КОРРЕЛЛ. Нам преподавали.
МЭДИГАН. Но ведь футбольные мячи…
КОРРЕЛЛ. Но ведь они же не стальные!
МЭДИГАН. А когда мы докурим окурок, Перси?
КОРРЕЛЛ. На Твоём полюсе, Сесил.
МЭДИГАН. Чтобы отметить?
КОРРЕЛЛ. Накуримся до чёртиков…
МЭДИГАН. …и назад.
КОРРЕЛЛ. Домой.
МЭДИГАН. К маме.
КОРРЕЛЛ (поёт). Э-эй! Кумушка,
МЭДИГАН (подхватывает). Ты голубушка,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Свари куму судака, / Чтобы юшка была.
МЭДИГАН. Юшка. Юшка. Юшка. Юшка. Юшка. Юшка. Юшка.
КОРРЕЛЛ. По одной юшке на каждый день пути.
МЭДИГАН. С понедельника и аж до самого воскресенья.
КОРРЕЛЛ. Включительно. Ты сказал «воскресения»?
МЭДИГАН. Юшечка…
Мэдиган и Коррелл пытаются идти, и у них это прекрасно получается, потому что скоро ночь, скоро обед, после которого их одолеют синхронные думы о черешне, которые проводят их до самого сна, и скоро, говоря откровенно, новый подъём, а до выполнения дневной нормы осталось 33,3 метра. Надо спешить.
День 77: сестра
На рассвете, когда они уже вышли, их разбудил какой-то рык. Мэдиган предположил, что это половина плюшевого мишки, которого им позволили использовать в качестве десерта. Коррелл не согласился: «А по-моему, — прошептал он, — это не наш мишка, а белый, которого до уржачки пугает мешок с Винни-Пухами, хранимый нами в санях как средство похлеще винтовки. Кстати, где она? Я что-то давно её не видел. Не ушла ли она за патронами?» После этого Коррелл уснул, и Мэдигану пришлось догонять его, чтобы ударить… не лыжей (которую так трудно и долго снимать), но правой палкой по голове, а потом втолковывать до искреннего «да-да, я согласен, ты, как всегда, прав, а я дурак дураком», что патрон, хоть он и последний, спит в санях, дожидаясь своего часа, что, когда он закончится, его с тем же успехом заменят разноцветные мячи, отправляемые ударом «сухой лист» в сторону предполагаемых белых медведей, чтобы Ursus maritimus играл до посинения с товарищами в футбол, и думать забыв о страхе перед мешком плюшевых мишек. Потом, примерно на 23-м метре, когда всё ещё возможно, они вместе попели «Попутную песню» на слова Н. Кукольника, окончательно сгладив этот рассветный рык (который, если хорошенько подумать, могли издавать не Ursus, но Eubalaena, южные киты, чей сон нарушила наглая заблудившаяся подлодка… хотя разве в чернозёме водятся киты?), после чего Мэдиган сказал: «Финики».
КОРРЕЛЛ. Почему?
МЭДИГАН. «Почему»?
КОРРЕЛЛ. Почему не радость едоков картофель?
МЭДИГАН. Потому что снегá ему не то что в радость, но не страшны совсем-совсем. Прорастает и колосится как миленький. А вот финики…
КОРРЕЛЛ. …это другое, это мечта и это беззаветная борьба за мечту.
МЭДИГАН. Совершенно верно. Нет ли у тебя с собой финиковой косточки, Перси? А лучше не одной, а трёх, чтобы видеть по пальме в течение трёх дней пути.
КОРРЕЛЛ. Да, но когда они ещё прорастут…
МЭДИГАН. А ты разве не думал, что холод ускоряет финиковый цикл?
КОРРЕЛЛ. Признаться, нет.
МЭДИГАН. Зря! Представь себе: он подгоняет пальмы не копаться, но быстро родиться, быстро жить и…
КОРРЕЛЛ. …быстро умереть?
МЭДИГАН. Вот насчёт смерти я как раз на 107 процентов не уверен: зачем быстро умирать там, где смерть бесконечна? где, кроме неё ничего нет? Мы с тобой — неоспоримое доказательство этой аксиомы Мэдигана.
КОРРЕЛЛ. И неотразимое, я бы сказал… Мы — да, но мы же не финики.
МЭДИГАН. Считаешь, что у фиников нет нашей воли?
КОРРЕЛЛ. Ну, финик финику рознь, однако ж они почему-то не стали на лыжи, чтобы дойти до полюса.
МЭДИГАН. Но у них и сестры нет, которая не писала мне уже 77 дней.
КОРРЕЛЛ. Какой ещё сестры? Разве у тебя есть сестра?
МЭДИГАН. Твоей сестры, Перси.
КОРРЕЛЛ (после паузы). Я не знал.
МЭДИГАН. Что у тебя есть сестра?
КОРРЕЛЛ. Что вы знакомы. До некоторых пор.
МЭДИГАН. О, Перси, мы не только знакомы, мы…
КОРРЕЛЛ. Больше ни слова, Сесил. С некоторых пор мне даже думать об этом не хочется.
МЭДИГАН. Может, мне ещё и словá о ней взять назад?
КОРРЕЛЛ. Да, это доставило бы мне удовольствие.
МЭДИГАН. Но почему? почему? Я не понимаю!
КОРРЕЛЛ. Потому что, Сесил.
МЭДИГАН. Почему, Перси?
КОРРЕЛЛ. Потому что ты, мил друг, не писал ей 107 дней!
МЭДИГАН. Я? Я писал ей…
КОРРЕЛЛ. Когда-то. Да, когда-то ты писал ей каждый день. А потом — пропал. Почему ты пропал, Мэдиган?
МЭДИГАН. Я? Я не пропадал…
КОРРЕЛЛ. Ты лжёшь, лживый Сесил Мэдиган!
МЭДИГАН. Я лгу?
КОРРЕЛЛ. Как сивый мерин, чья чёлка так вкусна, но не про нас. И это человечишко, с которым я иду на полюс. На Южный, кстати, полюс. На Южный. На Южный. На Южный.
МЭДИГАН (после паузы). Я лгу.
КОРРЕЛЛ. Ты лжёшь.
МЭДИГАН (поёт). Из-за острова на стрежень, / На простор речной волны / Выбегают расписные / Острогрудые челны… Ну же, Перси.
КОРРЕЛЛ. Петь с тобой — это оскорбление. Это ниже моего достоинства.
МЭДИГАН. Перси, Перси, послушай.
КОРРЕЛЛ. Господин Коррелл, если вас не затруднит… ОНА ЖЕ ЧУТЬ ПОЧТАЛЬОНА НЕ УБИЛА, Сесил!
МЭДИГАН. Я не знал, Перси.
КОРРЕЛЛ. Как написала мне другая сестра (я получил это письмо за день до начала экспедиции), она с утра до ночи стояла у калитки, ожидая почтальона, она перестала спать, хотя и так всю жизнь спала, как птичка, на неё страшно стало смотреть. И когда почтальон чуть ли не в тридцатый раз сказал ей: «Для вас писем нет», она, переспросив: «Опять не принесли?», подняла камень с земли и ударила почтальона.
МЭДИГАН. Боже мой.
КОРРЕЛЛ. Он в порядке, с ним ничего не сталось, его выходили. Сестра считает, что это её отчаяние — прихоть, но она заблуждается, потому что этот «каприз» отзывается на другое слово: любовь… Сесил, я знаю, ты был занят, но не настолько же, чтобы не начирикать ей что-нибудь фальшивое и отшивающее… На худой конец сошло бы и «отвали, отвали, подруга, надоела, разлюбил, встретил другую, а потом ещё одну, её зовут Экспедиция, и она заворожила меня…» Ну а хуже всего, по словам другой сестры, то, что её обуяло жуткое чувство страха, выедающее её изнутри (да она на двадцать кило за месяц похудела!): мол, не дурочка ли: плачет по нему не переставая, не переставая же причитать, что ей страшно, что он, в отличие от неё, по ней уже не плачет! А страх сей, как говорит сестра, ей внушила… птичка: «Птаха сказала мне: не плачет больше»!
МЭДИГАН (после долгой паузы). Перси, я не писал ей потому что в самом деле замотался. Но ещё и потому, что она писала мне каждый день, и в её письмах всё было… безоблачно. Понимаешь? Она ни словом не обмолвилась о своей тревоге… А я всё откладывал и откладывал…
КОРРЕЛЛ. Она самая гордая в нашей диковатой семье, Сесил.
МЭДИГАН. Прости меня, Перси. Я гнида.
КОРРЕЛЛ. Ты ветреник, Сесил, который из двух любимых выбрал ту, что не только не любит, но и каждый день убивает.
МЭДИГАН. Я не выбирал… то есть выбирал… то есть выбрал обоих, но ни одной из них не сказал о своём выборе.
КОРРЕЛЛ. Замотался.
МЭДИГАН. Ты же знаешь, что замотался.
КОРРЕЛЛ. Поэтому я и помалкивал.
МЭДИГАН. Я люблю её, Перси.
КОРРЕЛЛ. Я знаю, Сесил.
МЭДИГАН. Очень-очень.
КОРРЕЛЛ. Да, да.
МЭДИГАН (после паузы). Но ты всё-таки поройся в карманах: вдруг косточка-другая найдётся.
КОРРЕЛЛ. Найдётся, я уверен — я как раз тайно ел финики, когда ты пристал ко мне, — но рыться не буду.
МЭДИГАН (смеясь). Ты ел финики?! Ты тайно ел финики, когда я столь же тайно откусывал от Винни-Пуха хвостик?!
КОРРЕЛЛ. У него есть хвостик? То есть я хотел сказать, неужели мы не съели его хвостик раньше? Ладно, покопаюсь.
МЭДИГАН (смеётся). Значит ты и впрямь ел тайные финики!
КОРРЕЛЛ. Нашёл. Одну жареную семечку. Не мою, Сесил, клянусь. Наверное, она попала сюда при пошиве нашей полярной робы…
МЭДИГАН (смеясь). Так себе объяснение!
КОРРЕЛЛ. Жареная семечка. Что из неё вырастет?
МЭДИГАН. Жареный подсолнух?
КОРРЕЛЛ (поёт). А княжна, склонивши очи,
МЭДИГАН (подхватывает). Ни жива и ни мертва,
КОРРЕЛЛ и МЭДИГАН (поют вместе). Робко слушает хмельные, / Неразумные слова.
КОРРЕЛЛ. Я ведь тоже выбрал ту, что ненавидит меня…
МЭДИГАН. Она не ненавидит, она плевать хотела.
КОРРЕЛЛ. Держи половину семечки, Сесил. Открой свой беззубый рот.
МЭДИГАН (открывает рот). Спасибо, Перси. Безумно вкусно. Безумно. Правда. Ни чета чёртовым гвоздям… Когда вернёмся, отдыхать недельку — не буду. Буду недельку жениться. Ты же не против?
КОРРЕЛЛ. Не против. Люблю вас обоих.
МЭДИГАН. Спасибо, Перси.
КОРРЕЛЛ. Не за что, зятёк.
МЭДИГАН. Кстати, ты заметил, что сани без гвоздей ничуть не развалились?
КОРРЕЛЛ (посмеиваясь). Водичка, ставшая льдом, как неразъёмное соединение. Когда вернёмся, не забудь запатентовать.
МЭДИГАН (смеётся). И побегут по морю сэра Росса ледоколы, построенные без единой заклёпки.
КОРРЕЛЛ. Гвозди пережёванные в тюбиках.
МЭДИГАН. Да ну их.
КОРРЕЛЛ. Ну почему? Вдруг не только у нас в желудках плещется соляная кислота…
МЭДИГАН (смеётся). Ну да, ну да, не переводить же на таких семечки.
КОРРЕЛЛ. Половину семечки.
МЭДИГАН. Половина жареной семечки изо рта неизвестной швеи.
КОРРЕЛЛ. В порционном тюбике.
МЭДИГАН. Доставка по всей Антарктике уже съеденными собачьими упряжками.
КОРРЕЛЛ. А также недоеденными упряжками, но на неделю быстрее.
МЭДИГАН. На расстояния до ста метров — лыжниками-доходягами.
КОРРЕЛЛ. При условии, что при приёме доставки вы убедитесь, не съедена ли она.
МЭДИГАН. Вместе с тюбиком.
КОРРЕЛЛ. И рукой с заказанной полусемечкой, которая будет протянута в щель двери…
МЭДИГАН. …вашего иглу.
КОРРЕЛЛ. Но всё-таки, Сесил, кого ты любишь больше: мою сестру или полюс?
МЭДИГАН. Перси, я буду жениться целую неделю…
КОРРЕЛЛ. …а потом пропадешь здесь на целые месяцы. Или навсегда.
МЭДИГАН. Последнее необязательно. Вернуться я тоже хочу.
КОРРЕЛЛ. Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь больше?
МЭДИГАН. Вернее — кого.
КОРРЕЛЛ. Мою сестру…
МЭДИГАН. …или смерть.
КОРРЕЛЛ. Что ты сказал?
МЭДИГАН (поёт). Ишь ты, братцы, атаман-то / Нас на бабу променял!
КОРРЕЛЛ (подхватывает). Ночку с нею повозился —
МЭДИГАН и КОРРЕЛЛ (поют вместе). Сам наутро бабой стал…
КОРРЕЛЛ. Кстати, Сесил, почему мы говорим по-русски?
МЭДИГАН. Нашёл о чём спрашивать, Перси. Меня другое удивляет: почему у нас не наши фамилии?
КОРРЕЛЛ. Ну, это просто: если мы не вернёмся…
МЭДИГАН. Даже на неделю, чтобы жениться?
КОРРЕЛЛ. Даже. Если мы не вернёмся, мы так и останемся какими-то Мэдиганом и Коррелом. А вот если мы не найдём полюс…
МЭДИГАН. То?
КОРРЕЛЛ. Правда о нас тут же вскроется, Сесил.
МЭДИГАН. Какая правда, Перси?
КОРРЕЛЛ. А такая, что никакие мы не Мэдиган и Коррелл, а самые что ни на есть… Иван и Никитин.
МЭДИГАН. Так вот почему мы говорим по-русски.
КОРРЕЛЛ. А ты думал.
МЭДИГАН. А я и не подозревал.
КОРРЕЛЛ. А я, напротив, всегда — но тайно… стесняясь, что ли… — думал о себе как о тверском уроженце…
МЭДИГАН. Так вот почему моя мама зачитывалась этим их Пржевальским… И как нас теперь звать?
КОРРЕЛЛ (говорит на разные лады). Никитин, очень приятно… Здравствуйте, меня зовут Никитин… А я, знаете ли, Никитин… Мы, Никитины… У Никитиных иначе и быть не может, господа… Зовите меня Никитиным, мадам… Сесил, мне кажется, я Никитин.
МЭДИГАН (повторяет для запоминания). Ни-ки-тин. Никитин. Никитин, Никитин. Запомнил. Никитин. Ты — Никитин. Но кто же тогда я?
НИКИТИН. А ты — Иван.
МЭДИГАН. Иван? Не Николай?
НИКИТИН. Какой ещё Николай?
МЭДИГАН. Этот их Пржевальский.
НИКИТИН. Нет. Ничуть ты не Николай. Ты определённо Иван… Иван и Никитин. Звучит?
МЭДИГАН. Варварски, но красиво.
НИКИТИН. Следовательно, Сесил, ты — Иван.
МЭДИГАН. Итак, я Иван. Иван. Иван. Не перепутать бы… с Николаем…
НИКИТИН. С фамилиями, кажется, разобрались. Теперь давай договоримся об именах.
ИВАН. Давай. Интересно же, какое у меня имя.
НИКИТИН. Предлагаю звать тебя Крузенштерном.
ИВАН. Ты полагаешь, я смогу это выговорить? Кре… зушер… швайном…
НИКИТИН. А тебе и не надо выговаривать. Выговаривать буду я. Крузенштерн. Крузенштерн, ко мне. К ноге, Крузенштерн. Милый мой Крузенштерн.
ИВАН. Раз так, я хочу называть тебя Афанасием. Отныне, если ты услышишь из моих уст слово «Афанасий», пожалуйста, не оглядывайся, не переспрашивай, но тут же отзывайся. В наших условиях, как ты знаешь, промедление подобно тому, что мы не называем.
НИКИТИН. Ну почему же, четыре раза уже называли.
ИВАН. Это скорее случайность. Или эксцесс.
НИКИТИН. Смею ли я попросить тебя, Иван, делать то же самое — не оглядываться и пр. — когда мне захочется обратиться к тебе по имени? Например: Милый Крузенштерн, ну что это за манера спать на ходу?
ИВАН. Смеешь. Проси.
НИКИТИН. Я прошу тебя, милый Крузенштерн.
ИВАН. Обещаю поменьше засыпать и не оглядываться, милый Афанасий.
НИКИТИН и ИВАН (задумчиво, вразнобой). Будем ли мы теперь петь эти прекрасные русские песни?..
ИВАН. Твоя сестра.
НИКИТИН. Какая из семи?
ИВАН. Жёнка моя будущая. Спрашивала как-то, зачем всё это, зачем мы туда ходим. Не проще ли лизать кому-нибудь сапоги и благоденствовать.
НИКИТИН. Надо же… как любопытно она сформулировала.
ИВАН. Я ещё переспросил её: лизать, не кривясь? «Не кривясь», — ответила она.
НИКИТИН. Как это?
ИВАН. Я задал ей тот же самый вопрос. Не удивилась, пожала плечами, обозвала бродягой, «ты такой же, как брат», поцеловала, замяла.
НИКИТИН. И?
ИВАН. И вот мы здесь.
НИКИТИН. И нам хорошо.
ИВАН. Очень. Мы благоденствуем.
НИКИТИН. Воистину.
ИВАН. Пусть и умираем.
НИКИТИН. Но потихоньку же.
ИВАН. Зато каждый день.
НИКИТИН. Зато не лижем чужие сапоги.
ИВАН. То есть живём не тужим…
НИКИТИН. …без лизания чужих сапог.
ИВАН. Вот почему мы здесь.
НИКИТИН. Надо бы почаще напоминать себе об этом.
ИВАН. А то иногда предательски забываешься…
НИКИТИН. И?
ИВАН. И думаешь.
НИКИТИН. О трёхминутном походе в булочную (спуститься на лыжах с третьего этажа и, обогнув свой дом, ввалиться в этот райский хлебный дух), где, не снимая лыж, можно купить целую сетку разных буханок и батонов и тут же, на месте, сев на пол, уплести их всухомятку.
ИВАН. А потом выйти из булочной, заесть хлебушек свежим снегом и встать посередине Большой Почтовой, глядя в небо.
НИКИТИН. Чтобы небо вспомнило о тебе и пролилось дождём (потому что тут я только и думаю, что о дожде), а они оголтело мчались бок о бок и иногда задевали тебя.
ИВАН. Потому что без боли нет никакого удовольствия и гордости.
НИКИТИН. И, отстояв своё, то есть до усердного ливня, который успокоит тебя, идти дальше, идти не домой, где всё такое омерзительно оседлое, но куда глядят глаза, закрытые непроницаемыми полярными окулярами.
ИВАН. Потому что привычка идти защищает от смерти и привычки к ней.
НИКИТИН. Защищает надёжно.
ИВАН. Накрепко.
НИКИТИН. Насмерть.
ИВАН. Наверняка.
НИКИТИН. А также от опоздания на полюс.
ИВАН. От того, что мы не попадём на полюс вовремя.
НИКИТИН. До конца этого сезона.
ИВАН. Потому что поздновато мы вышли.
НИКИТИН. Если честно.
ИВАН. Побоялись −45 °C.
НИКИТИН. Соблазнились −25 °C.
ИВАН. Откладывали, откладывали.
НИКИТИН. И дооткладывались.
ИВАН. −25 °C, скоро таяние.
НИКИТИН. Со всей его драматургией.
ИВАН. Со всем его обволакивающим самодовольным, лишающим удовольствия теплом.
НИКИТИН. И это будет такая легкотня.
ИВАН. Бежать на полюс под, не дай бог, тёплым весенним ливнем.
НИКИТИН. И только голод, только гвозди могут остановить нас.
ИВАН. И остановят.
НИКИТИН. Если мы не остановимся сами.
ИВАН. Чтобы не позориться.
НИКИТИН. Чтобы не бежать вприпрыжку к полюсу.
ИВАН. Под глупым неуместным дождём.
НИКИТИН. И солнцем.
ИВАН. Раздевшись до исподнего.
НИКИТИН. И загорая, загорая.
ИВАН. Загорая до ожогов.
НИКИТИН. А не до обморожений.
ИВАН. Спрашивая себя, как малые дети: зачем тебе к полюсу?
НИКИТИН. И отвечая себе, как малые дети: влюблён.
ИВАН. Потребность у меня такая.
НИКИТИН. Насущная.
ИВАН. И, наверное, врождённая.
НИКИТИН. Девиация.
ИВАН. Благородная и лучшая на свете.
НИКИТИН. За которую мог бы убить.
ИВАН. Если б её раздавали даром тем, кто отстоит огромную очередь, или продавали за немыслимые деньги.
НИКИТИН. Но, к счастью, она или есть — или её нет.
ИВАН. А значит — надо вовремя остановиться.
НИКИТИН. Чтобы умереть без позора.
ИВАН. И этих дурацких имён.
НИКИТИН. Этого леденящего кровь Никитина.
ИВАН. И этого непечатного Ивана.
НИКИТИН. А так и будет.
ИВАН. Если мы не найдём полюс.
НИКИТИН. Крузенштерн, ты только дыхание разговором не сбивай.
ИВАН. Афоня, да я еле мямлю.
НИКИТИН. Еле мямлить — это хорошо, это правильно, это удачная стратегия.
ИВАН. Вот и весь разговор.
НИКИТИН. Разговор со смертью у нас короткий.
ИВАН. Или мы его находим.
НИКИТИН. Или просто не успеваем, чтобы найти в достойных условиях.
ИВАН. И тогда просто теряемся.
НИКИТИН. Так сказать, затериваемся.
ИВАН. Ищи нас, свищи.
НИКИТИН. Белый медведь.
ИВАН. И другие болезни, свойственные полярнику.
НИКИТИН. От которых есть только два лекарства.
ИВАН. Отыскание полюса, то есть ходьба.
НИКИТИН. И потеря себя, то есть остановка и винтовка.
ИВАН. Но первое — предпочтительнее.
НИКИТИН. Потому что второе не вариант.
ИВАН. Когда есть время, чтобы найти полюс.
НИКИТИН. А у нас его вагон и тележка.
ИВАН. Если ускоримся.
НИКИТИН. А мы ускоримся.
ИВАН. И сегодня же.
НИКИТИН. Потому что умереть, не увидев полюса, — это одно.
ИВАН. И совсем другое — увидеть его и умереть.
НИКИТИН. Потому что третье: увидеть и не умереть — тоже не вариант.
ИВАН. Потому что полюс — это и есть смерть.
НИКИТИН. Это и есть страдание.
ИВАН. В общем, не будем лукавить.
НИКИТИН. Умереть, не увидев полюса, лучше, чем увидеть его и остаться в живых.
ИВАН. Ибо полярник смертен.
НИКИТИН. И смертен не дома на дороге напротив булочной на Б. Почтовой ул.
ИВАН. А на полюсе.
НИКИТИН. Который, конечно же, лучше найти.
ИВАН. И умереть.
НИКИТИН. Аминь.
ИВАН. А если я хочу продолжить?
НИКИТИН. Давай, только ускорься. Послезавтра, не позже…
ИВАН. Почему «не позже»?
НИКИТИН. Потому что гвозди на исходе, и послепослезавтра нас уже не будет.
ИВАН. Я не знал, что их так мало.
НИКИТИН. Представь себе: осталось по гвоздю на человека на три дня пути.
ИВАН. Шесть штук?
НИКИТИН. Шесть. Сегодня, завтра, послезавтра. Послепослезавтра, сколько бы мы ни съели снега, без гвоздей не наступит. А их не будет и не предвидится. Потому что следующая посылка будет только послепослепослезавтра, и даже если она будет представлять собой один большой эклер, она нам не поможет в поисках полюса.
ИВАН. Имени Крузенштерна.
НИКИТИН. Полюса имени Крузенштерна. Потому что Крузенштерн и его верный оруженосец Никитин будут… Нет, у меня язык не поворачивается произнести это.
ИВАН. Так не поворачивай его.
НИКИТИН. Короче, полярник Иван, догоняй, потому что я перехожу на бег. (Переходит на бег, который, впрочем, мало чем отличается от сегодняшней ходьбы.)
ИВАН. Догнать тебя, полярник Афоня? Легко. (Переходит на «бег».) Очень скоро я окажусь у тебя за спиной и буду кричать: «Лыжню! Лыжню, старая тихоходка Никитин!»
НИКИТИН. А я отвечу тебе: «Только через мой труп» и как ускорюсь.
ИВАН. Даёшь не обрыдшие малосильные 100 метров, а добрые и верные пять километров!
НИКИТИН. Даёшь!
ИВАН (после паузы, задышливо). Мне кажется, я уже различаю его очертания, Афоня!
НИКИТИН. Это моя спина, Крузенштерн!
ИВАН. А, точно… (После паузы.) Может, доедим Винни-Пуха, чтобы подкрепиться?
НИКИТИН. Рано! Послезавтра доедим.
ИВАН. Перед решающим рывком?
НИКИТИН. Ага.
ИВАН. Решающий рывок — самый важный.
НИКИТИН. Ага.
ИВАН. Иногда мне кажется, что мы вообще не на полюсе, а на Марсе.
НИКИТИН. Не помню, чтобы мы летели.
ИВАН. Я тоже.
НИКИТИН. Неужели мы забыли?
ИВАН. Что?
НИКИТИН. Что мы летели. Как это может быть?
ИВАН. Ну, нас могли усыпить. То есть нас точно усыпили, потому что полёт долгий, но ошиблись с дозировкой… или с составом… и — пожалуйста: у нас отшибло память.
НИКИТИН. Так ты хочешь сказать, что это Марс?
ИВАН. Полной уверенности нет, но что-то мне назойливо подсказывает…
НИКИТИН (здесь и далее поёт с ужасным русским акцентом). It’s a god-awful small affair
ИВАН (подхватывает с тем же невыносимым акцентом). To the girl with the mousy hair
НИКИТИН (поёт). But her mummy is yelling, «No!»
ИВАН (подхватывает). And her daddy has told her to go
ИВАН и НИКИТИН (поют вместе). But her friend is nowhere to be seen / Now she walks through her sunken dream / To the seat with the clearest view / And she’s hooked to the silver screen
НИКИТИН (поёт). But the film is a saddening bore / For she’s lived it ten times or more / She could spit in the eyes of fools / As they ask her to focus on
ИВАН и НИКИТИН (поют вместе). Sailors fighting in the dance hall / Oh man, look at those cavemen go / It’s the freakiest show…
НИКИТИН. Вот именно.
ИВАН. Иногда мне кажется, что его вообще нет.
НИКИТИН. И мы, ища полюс, вскоре выйдем к Спасской башне.
ИВАН. И нас или похоронят в стене.
НИКИТИН. Или отягчат орденами по самое небалуйся.
ИВАН. Ты какой орден хотел бы, Афоня?
НИКИТИН. Кренкеля. Конечно, Кренкеля. Только Кренкеля, Святого Кренкеля.
ИВАН. Сразу четыре, чтобы ходить на полусогнутых?
НИКИТИН. Сам знаешь: или грудь в Кренкеля́х.
ИВАН. Или рассюсю о смысле бытия.
НИКИТИН. Все эти «я хочу жить, а полюс хочет моей смертушки».
ИВАН. Все эти «или я его, или он меня».
НИКИТИН. Все эти «каковы наши уязвимости, Крузенштерн, перед лицом грядущего полюса?»
ИВАН. Все эти «ну, наверное, питание, но с открытием гвоздей, оно точно не уязвимость».
НИКИТИН. Все эти «белые медведи».
ИВАН. Все эти «медведи плюшевые».
НИКИТИН. Все эти «испуг убивает».
ИВАН. Все эти «а какова наша главная болевая точка?»
НИКИТИН. Все эти «в каковую он будет бить».
ИВАН. Все эти «может, желание писем?»
НИКИТИН. Все эти «действовать на упреждение».
ИВАН. Все эти «это как?»
НИКИТИН. Все эти «достичь полюса, сначала найдя его, не завтра, но сегодня».
ИВАН. Все эти «а может, взять и отменить такую уж важность полюса в нашей жизни и жизни марсиан?»
НИКИТИН. Все эти «а почему бы не бросить, к чертям, сани с разноцветными мячами и тедди-берами, раздеться догола, чтобы “налегке” перестало быть метафорой собачьего холода, и чесать так, как чешут от хлорпикрина с дифосгеном, несмотря на метель в харю, только бы напугать его скорым обнаружением, прибытием и фотографированием на память».
ИВАН. Все эти «улыбайтесь, скоро весна».
НИКИТИН. Все эти «и она отменит снег, мороз и расстояние».
ИВАН. Все эти «а также само время и пространство».
НИКИТИН. Все эти «нам срочно надо экспроприировать главный ресурс полюса, страх, чтобы он боялся, что мы дойдём».
ИВАН. Все эти «мы сами оружие, просто нас надо смазать китовым жиром и тамбовским чернозёмом, и тогда мы».
НИКИТИН. Все эти «ну какая, к чёрту, это весна, когда остался один гвоздь».
ИВАН. Все эти «а если мы не отыщем его, мы вернёмся через неделю после свадьбы — и быстренько догоним себя, завязших на таком-то градусе южной широты».
НИКИТИН. Все эти «и, догнав себя, с развязной песней на зубах убежим вперёд, не оглядываясь на тех себя, которые замерли, словно перед последним броском».
ИВАН. Короче, Перси, сегодня мне приснится, что у тебя есть сестра, с которой мы хотим завести семь детей, и поэтому я торгую канцелярскими скрепками.
НИКИТИН. У меня есть сестра, Сесил?!
Ветер — невозможный, парус сани / тянет молодецки не туда. / Марс непроходим, когда б южане / под него подстраивались, á / делая по-своему, южане / бесят Марс, и Марс ломает их: / если им направо — тянут сами / сани вправо; если ветер стих — / стоя почивают от похода / против ветра, только б волочить / снова сани вправо. Превосходно! / Псы не могут, им в тепло и сыть / хочется немедленно, а эти! / Эти — против ветра волокут! / Чёртова Антарктика на свете / для того и есть, чтобы из чуд / света быть чуднейшей — и нездешней: / марсианской, то есть набекрень. / Мэдиган и Коррелл, о черешне / думая, заснули. Что за день.
