У-1
К матери прийти… Опять нальёт.
Утешенье мелочно, недолго;
тоже мне остыл: бил вертолёт,
как грачей Саврасова, а толку? —
бил из пальца боевой руки,
дырок понаделал, но машина
их перетерпела, в кувырки
по небу не впала, матерщинно
закричал пилот: «Дурак, зачем?!»,
и на этом всё, умчался в дали.
От тоски сказал себе: отъем,
что ли, у кого-нибудь медали
на груди под драповым пальто,
и ходил по улицам, снимая
пóльта с тихих парий, на «почто?»
огрызаясь: надо, для Мамая.
Ненависть немного побыла
и ушла, утешив на копейку;
утешенье так себе. Со зла
радио пинал, и было клейко:
прилепился ре-бемоль мажор,
3-й номер; Рубинштейн, собака,
как лабáл, я плакал; мне вечор
нá кол сесть хотелось, это благо
на кол сесть, когда зачем-то жить
надо и приходится, а с Листом
смысл грянул: дождевая нить
музыки, его прозрачно-чистым
сделала: Его, конечно, нет
(утешал в бны дни, как погремушка
утешает малых; Его след
вытоптан, растоптан, стал кормушкой),
есть — иное и благая весть:
если не одни мы — не один я,
если Они есть — почту за честь
жить на свете впредь — и не волыня.
.
Инопланетяне. И стихи!
И стихи, конечно. Всё, что нужно;
всё, что утешает. Потому что
нет другого. Эти — неплохи.
У-2
Приносила кашу, не цветы.
Мы списались: мне хотелось манки
(я скучал по манке, только ты
манку не носила, а солянки —
не хотелось, но солянку ты
тоже не носила, даже в шутку
«ты её не любишь, но еды
не было другой, и я…». Нечутко,
знаешь ли, не приходить вообще.
Впрочем, понимаю: это сложно.
Я тебя убил, сложив в хвоще
где-то на болотах, рядом ложе
маленькой реки, промок как чёрт…);
попросил — ответили, про манку
даже и не вспомнив (из аорт
безголовых выплеснуть насмарку
было бы приятно, было б норм;
или не насмарку: слить собакам
было бы полезней, всё же корм),
лишь одна связалась с вурдалаком,
«да-да-да, — вскричав в своём письме, —
манкой — завалю и обеспечу.
Любите с топлёным? По зиме
нету лучше масла в каше! Нечем
возразить, не так ли? Каждый день
сможете терпеть меня и манку?»
Вот уж кто утешил. И не лень
целую неделю спозаранку
было приезжать, таща с собой
в одеяле термос дивной манки…
Перед казнью в ярко-голубой
полдень манкой кормят христианки.
У-3
…Это в утешение живым
и душе, которая дней сорок
рядом будет (выставьте ей творог);
правда, мы её чуть рассмешим:
.
имяреку, чья душа сейчас,
может быть, до слёз зайдётся смехом,
больно вовсе не было. Он цехом
шёл к печи, куском коня харчась
.
(на обед в столовой подан был
полуконь; литейщики кричали:
«Вкусен полуконь», но и пищали
ждать не будут: им чугунный пыл
.
ой как нужен, им без чугуна
не стрелять по зэковским на зоне,
вот покойник и, — в его таксоне
всё такие: труженики), а
.
печь вдруг как рванёт, и весь чугун
налетел тотчáс на имярека.
Даже не почувствовал набега!
Повезло. Вот феникс-гамаюн… 
