Роману Евстифееву
Легче, чем
Снег падёт, и при его потом
в поле, где цветут деревья, галки,
зайцы и трава под ним. С альтом
(крошечный — а голос!) мальчик валкий,
в снег войдя, в снег входит с головой.
Я, упав в снега, кричу: «По пояс!»
Анна, моя пери, с белизной
ровня: взмыв, парит, но, беспокоясь
обо мне («Смотри мне, не усни!»),
приснежи́вшись, трёт мне щёки, уши,
и, очнувшись, я из-под возни
вижу: ей по перси. Мы, копуши,
иногда лежим в снегах, устав
я — вмерзать, она — отогревая,
миловать. «Анюта, сеностав
через девять месяцев, до лая
(пёс забеспокоится — и в крик)
отчего бы нам не поваляться…»
.
Снег катаю на поле: старик,
а вожу, как будто домочадца,
в тачке для катания детей
летом (если просят — вечно просят:
«До реки», «Айда с горушки! Эй,
побыстрей, пожалуйста», «А в просе
можешь до тех сосен? Это рожь?..»)
от себя подальше и ребёнка
с голосом Шаляпина. Не трожь
нас с мальцом, метелище; вдогонку
не красней: «Ниспосланных не ем».
От сугробов чищу и таскаю.
Хоронить нас тяжелее, чем
удивляться снегоурожаю.
Думаю, лопатой очищая
ОЧИЩАЯ милые края
от налёта твёрдых вод, кроя
подпространство, приуготовляя
к лету, к кролю, даже к баттерфляю
глыби мне-с-головкой среди рощ,
заводи в полях, в которых нощь
месяцами прячет месяц, с неба
скатывающийся чуть нелепо
к рыбам, будто рыбы — это мать,
могущая петь и обнимать,
ну и зацеловывать до крика:
«Мама, поостынь», ЛОПАТОЙ дико,
днями, до упаду, часов пó семь
делаю «раз-два, а ну-ка бросим
эти пять совковых вон туда,
чтобы появилась борозда,
по которой всяк пройдёт и лошадь
тоже не испортит её, площадь
без сугробов умножая нá
два Монако, ибо глубина
снега о-го-го, а то бы нá три»,
ДУМАЮ о добром психиатре:
если он не вылечит сей мир,
что и без снегов не сувенир,
вот бы он он, добряга, справку, справку,
справку выдал снегочисту, мне:
«Годен-годен! Первый на отправку
на Венеру. С Юрой наравне»…
Не подлость, так побег
Снег вáлится. Лопáть упрямый снег,
так в дом войти получится — и выйти.
Всё прочее — не подлость, так побег
от самого себя, завидной прыти
которого до самого конца
придётся совеститься и о стену
с разбега разбивать у беглеца
поблёкший лик хлопочущий. Обсценно-
билабиальный рóман этих дней,
в котором сволочь с бестолочью губы
в воздушном поцелуе, нутряней
которого лишь сало и суккубы,
состраивают, чтобы тут же бить,
и бить, и бить, и резать неприкрыто,
пластмассово цветёт и швыром всыть
припахивает, ибо демокриту
не хохотать приходится, но петь
угодное, а песню «Вот бы сдох бы»
шептать, заштопав рот, поклявшись впредь
молчать, заштопав рот, в молчанке чтобы,
случись наш танк поблизости, под трак
не лечь, так подложить хотя бы ногу…
Дай в дом себе войти! Лопать, дурак,
дурацкий снег в охотку и помногу. 
