М-1
В глухую пору пáданий с печи,
защиты Каро — Канн, простых желаний
морошкового хочется, — харчи
без вкуса милой ягоды незваней
монгола с разговором о коне
(«отдай коня, зачем тебе он нужен»)
и тесаком во щёлочках; втройне
тогда она милей. Едва раскушен
мосол обеда, ты летишь в места
морошковые до душевной хвори;
с тобой кайло, лопата, лом, айда,
которую зазывно тараторю
(«айда домой, морошечка, в щи-квас»),
чтоб показалось в залежах метели
творение природы. Рубишь лаз,
забыв, зачем ты здесь, как в снежном теле
вдруг прорастает куст, за ним — второй,
морошки изумительной… Несть вёдрам
с морошковой добычей счёту! Рой,
рой, продолжай, пожалуйста, — в упёртом
копателе морошки этих мест
вся правда обо всём, что непонятно
монголу с топором в очах. Заест
снег снежной бабы кровью! смоет пятна
бесчестия… О ягодных местах
на этом всё; теперь о судьбах Рима:
М-2
в глухую пору в Днах и Воркутах
мечтаешь зримо, что в кармане «Прима»
отыщется у отпрыска и ты
заедешь ему в ухо, ибо неча,
пока ещё не режешь морду при
бритье, дымить. Во сне его калечишь,
но отпрыска-то нет! сынка-то нет!
Вот как бывает… Это поправимо:
берёшь любую, «я — Плантагенет,
а не хухры́», — кричишь любой и мимо
слёз «ты куда» на минус сорок шесть
идёшь, идёшь три дня с любой под мышкой,
мороз уж за полсотни, и невесть,
когда из мест с морошкой в место с мишкой
придёшь, а ведь его ещё под зад
коленом гнать из логова… На месте!
Берложные места! Дошли. Виват.
Изгнали. Залегли. И — куролесьте.
Волнительно. Тут делали детей
отцы и деды. Получалось. Дети
стаканы ели, резали гостей
за взгляд косой (а гости при кастете
иль тесаке в очах), у них мороз —
постель для сна, как подвиг для отчизны,
они целуют всякую взасос,
они капризны, если укоризны
не слышат от сержанта: «Сдохнуть — ктó,
я, что ли, должен, рядовой Медведев?!»,
у них шинель — любимое пальто,
в котором не погибнуть, не ответив
врагу резнёй, немыслимый же срам,
а также удовольствие. На этом,
товарищи, отправимся ж к местам,
в которых дóлжно быть зимой и летом,
М-3
чтоб, свесив ноги, вглядываться вдаль
Чукотского и прочих океанов
окрест людей, которые, отпрянув
от края, сторожат горизонталь
.
отечества от вертикали, а
по праздникам сажают понемножку,
как бунтарей по будним дням, картошку,
оправдываясь: «Барин, однова
.
живём не тужим». Плоский край конца
отечества и света плосок ярко,
величественно: как одна доярка
однажды прошептала: «Ни яйца,
.
ни совести, укатано катком
и ватерпасом выверено». Смирно!
Се плоские места планеты — смирна,
ей милостыня в мате хохломском. 
