Х-1
Холод так хорош, что я могу,
делаю и впредь продолжу ночью
выходить на Красную и клочьям
снега про себя читать тоску
по любви (чего ещё хотеть,
если бить ногами, верно, треть
.
от орды вываливает нá
Красную, гугóл без пары спящих,
больше, чем осин в осинных чащах).
В верный холод на меня «Хана!» —
воют на шестой строке в строфе
имени Хорошей при Протве
.
(помнишь эту речку во златом
прóжитом? Ещё бывали лета).
В холод так себе, когда либретто
позволяет трогать — и притом
языком — железное, вохрá
с правой бьёт быстрей на полтора-
.
два десятка строк, и даже чай
(я пою цепных зелёным с мятой)
их не утишает, а «измятый» —
слово, да не то, а то — «кончай»,
слово в репродукторе с небес,
впрочем, очень мутное, не без
.
смысла №2. Лишь в холод с
речки Индигирка я читаю —
во всю пасть, — не ожидая стаю
раньше сотни строк (жаль, не часы).
Холод — это очень хорошо,
холод лучше «мы тебе ужо».
Х-2
Здравствуйте, хорошая собака.
Как вы спали, ели, стул каков?
Вижу, норм. Есть жалобы? Однако!
Жалоб — ни одной. У мертвяков
жалоб и то больше. А доносы?
Может, повар не даёт котлет?
Если не даёт — стучать на морзе
лучше в Спортлото, и я ланцет
наточу и непременно чикну.
Тут места суровые, здесь Марс,
ябед выставляем, мертвечину
отдаём другим собакам. Фарс
плосок, но эффектен: все довольны,
как-то выживают без котлет,
норму выполняют, словом «больно»
давятся и вязаный берет
под скафандр не просят. Вы готовы?..
Ах, всегда… Тогда давай, пошла.
Холод нынче сносный: часословы
пишут: «минус сто». Я б и осла
выпустил наружу в эту «стужу»,
жаль, их в космонавты не берут.
Холодрыга детская. Наружу!
Всё, гуляй покуда. Ах, маршрут…
Прост маршрут: пробежка по каналам.
Ты идёшь? Скафандр? кислород?
Очумела? Может, ещё налом
заплатить за выход? марсоход
предоставить? а к нему шофёра?
Что ты как, ей-богу? Ты хоть раз
видела скафандр? Нет? Ликёра
дам глотнуть. Вали. Чего сейчас?
Не дышать, не мёрзнуть надо… долго.
Дольше, чем вчера. Я не взбешусь,
если час. И четверть? Балаболка.
Ну — катись. Побей рекорд. За Русь.
Х-3
Человек уходит потихоньку,
а потом уходит сразу весь.
«Я за чёрным хлебом». — Бумажонку,
впрочем, оставляет. И невесть
для чего за хлебом, только белым,
тащится в далёкий хлебный. А,
это птичкам. Птички. Птичек мелом
метит холод. Птичьего мирка
стуже не прибрать, но побелевших,
вдруг засеребрившихся — легко:
снегирей-красавцев в белых плешах
(холод мажет, хорь и галка по
меткам выедают) не видали?
Может, рядом тщился человек —
мёртвый холод, а на нём сандали,
а в руке батон, а в космах снег, —
приподняться над скамейкой, чтобы
видеть всех ещё живущих птиц?
Нет? Найдётся! Со скамейкой оба
где-нибудь полёживают ниц. 
