Кровь укушенного милиционера (из Олега Григорьева)

Захватанной стене благоволю.
(Указкой указует на кровищи
нечистоту.) Похоже на петлю́
на жирномордой шее? Мне почище
видение приходит, если пять
часов стоять напротив, если девки
вокруг с вином выплясывают, ждать
не могущие больше: мент на древке,
укушенный не кем-нибудь, но мной,
укушенный не в грудь там, где медали,
укушенный со всею белизной
в резцах туда, куда кусать не дали,
когда вязали в самый крайний раз,
надеясь дать 15 долгих суток,
укушенный за пять обсценных фраз,
укушенный… мне термин этот жуток…
в artéria carótis. А потом,
мне видится, я голову ножовкой…
я голову в каком-то озорном
порыве отпилил рукой неловкой,
забрызгав тельник и цветущий сад.
И — насадил, отняв у флага древко,
на древко. И в полуночь, аки гад,
как заблажил. Была бы оперетка,
так подпевали б, но Бетховен был,
а посему не только изрыгали,
но гнали в шею. Если б не посыл
«уйти с их сонных глаз», я б вышибале
глаз вышиб и продолжил славно петь.
Но тут не обошлось бы без второго
мента. Мента я обозвал бы: «Снедь»
и присосался б к шее. К сонной. Снова…
(Поведав, просит принести вина.)
Не кровь мента — а выплеск мозельвейна.
Мне девушки… одна обнажена
до крайности была… благоговейно
однажды принесли его ведро.
И я ребёнком стал — и стал плескаться.
Ведро вина! Вина ведро! Я прó
такое и мечтать не мог! Я — цаца!..