Керосин для любимого

Клава хочет, чтобы керосин
пропитал её до тех низин,
где стоит испитая вода,
даже ниже, там, где иногда
гвоздь забытый бережно свербит
(в детстве затесался, ядовит:
наступила на — и, по ноге
промелькнув, метнувшись на багет,
гвоздяное зло калечит хлеб,
маргарин на булке, и хоть в креп
наряжайся и ложись в картон
гроба отмирать, покуда он,
яд из пятки, не сойдёт на нет,
пёс, багет сглотнувший, не отпет,
муравей, прибравший горстку крох
за полканом в корчах не издох,
а за ним и вся его родня,
тельцами пол вымытый черня).
.
Хочет — и глотает керосин
не из шланга, помня, как один
дул из шланга, но упал, и всё,
закопали, от земли несёт.
Пьёт, как пьют фалернское вино
оргий председательницы, но
не по кубку в две ноль-восемь за
раз — по два фиала, и лоза
керосина, по её глазам,
в лето перегонки «аз воздам»
обещала и не подвела.
За безукоризненность бухла
пьёт и наливается свинцом.
И воздухоплавный невесом
делается шаг её к нему.
«Настроение приподниму
душеньке!» — она кричит, взлетев.
Сколько же страстей у этих дев.
.
В Клавдии гуляет керосин.
Милый дома, снова не один:
на фоно с Инессою игра
длится месяц, может — полтора.
«Но сегодня всё, не так ли, Коль?» —
«Неужели, Клава?» — «Ниотколь
вдруг взялась и милого мово
делает пугливым». — «Шельмовство:
я пришла курнуть на брудершафт
с Коленькой, и всё. Твоих неправд
не терплю, Инесска». — «Что ж, кури.
Подыми с ней, Коля. Даме при
бывшем, верно, курится светлей,
чем одной. И, покурив, круглей
с глобуса, сиречь, Жизель, отсель».
Впрочем, Клава скверная Жизель:
с Колею сплелась и поднесла
спичку, чтобы с душенькой дотла.