40 этажей

Мила, мóя окна между делом,
не успев позавтракать, яйцом
завтракает, свесив ноги, телом
зайчиков во пищевкусовом
упоеньи запуская в фортки
терема напротив (зайцы, в дом
проникая, лезут — «как же вёртки!» —
нá стену; их ловят вшестером
и, поймав, засаливают в бочке
с огурцами типа «посевной»:
лестно огурцам — поодиночке
им не засолиться всей толпой).
Всмятку съест, потом семь штук вкрутую,
чай затем из блюдца. Ноги над
бездной дворовой эфир штыкуют,
словно им помстился неженат
и шкодлив сам свет Сергеич, Сашка,
лезущий туда, где слово с «сы»
на конце не тужит (нараспашку
Сашка ещё весь, ещё призы
за стишки о ножках, за проделки
с влюбчивыми девами берёт).
Будут ещё щи, обед с забелкой
из сметанки. А потом уж взлёт,
то есть дело. Дело-дело, дело!
Чтобы оно виделось, она —
только б развиднелось, заблестело
только бы — воодушевлена:
драит людям стёкла, чтобы люди
через окна видели полёт,
любовались им в тепле-уюте,
дуя чай. Февраль! Не разберёт,
если окна настежь, глуп, в уме ли, —
затвердеешь стулом, и пиши:
«Я пропал: глаза остекленели,
в них сплошной Февраль! И ни души».
.
Дело Милы — вымыв всё, на крышу
взмыть, расставить руки, «Самолёт! —
выкричать. — Плещите, я услышу!»,
разбежаться и наперечёт —
пять — секунд лететь, почти не слыша
их хлопков. Февраль! В колотуне
ни черта не слышно. С дома выше
было б дольше в той же тишине.