Веселье
- ЗИМА
- 04.02.2026

Крутились ноги, думая о воле: надолго ль хватит, коли впереди… уже Таруса; что если позволят сойти и вольно речкой разбрестись…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Как бы не влюбиться в человека, что строчи́т без выходных одной, ну и что, что он в килопарсеке, а она со мной, как со святой…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Позднефевральские мёрзлые песни утренним маем смешливо освистаны: дней оглавление всё бессловесней — но ведь и атлас улыбок не издан…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
в приостановке вздохов под водой минут на десять строгою зимой в колоратурном пении в ла скале в перемещении вещей одним умом в парении в пространстве и притом в прочтении меня в оригинале
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
не здесь, а там, где скоро будем все, но скоро не похоже на мгновенье, а там творится сцеженный отсев: назад ссылают ради воскрешенья
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Подломи сельмаг скороходов ради (я́ловые ходчéе), поплатись стишатами — на прилавке запамятуй хоть полтетради строчек тёплых, да про любовь с закатами.
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
И ты, мам, тоже?! Ну-ка, присмотрись: вон — почему я не родился крокодилом? А рядом, справа, — что если тротилом? Ты видишь, видишь? Съест ли кошку рысь?
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Я уезжал без счёту — не ждала: другая, от смятения хриплá, встречая, сердце еле умещала; а исчезала — дательный падеж («ему — ни строчки») поднимал мятеж и отмирал — но ты не замечала.
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Он затаил дыхание, Чарльз Доджсон: раскатывая, словно угорелый… (кто?), был расстоянием и скоростью иссосан, пал на постель, как в море слёз Додо…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
и б) как признак неуёмной воли перетерпеть и их похоронить я тут и я кричу от страшной боли за тем чтоб знали и хотели жить
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Всех вещей — три выемки бумажек с «не люблю», «люблю тебя одну», да спина — посмешище мурашек, вздор-багаж, не весел, но не тяжек, по карманам нудно распугну.
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
отнюдь да ну их этих рыб во щах мне ближе ихтиандрово отродье тонуть так искренне тенями трепеща на дне или хотя бы на безводье
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕОставшиеся обвиняемые, широко-широко улыбаясь, кричат: «Да здравствует Педрилло Первый, Помазанник Всея!» Кричат и кричат. Улыбаются и улыбаются. А потом, когда наконец замолкают, потому что нельзя же вечно широко улыбаться и надрывно кричать, не попив хотя бы растопленного снега, кто-нибудь обязательно спрашивает у самого пожилого карательного солдатика: «Можно нам ещё поулыбаться и покричать?»