Веселье
- ЗИМА
- 04.02.2026

Весёлые, они расскажут ей,
Как он её неволил и цветами
Умасливал: однажды с тремястами
Ромашками осьмнадцать этажей…

Вдруг засмуглеет лампочка, в чьей глуби
Заверещит накаливанья нить,
И телефон обмолвится, но в глуме
Знакомый голос припугнёт: «Пуржить»…

Им двадцать, но они уже не помнят,
Как это — улыбнуться, встать, пойти,
Как это — быть. Не с крыши, так из комнат
На этажах высоких в бигуди…

Ей девятнадцать лет; она кричит,
Что вся дрожит и только детский стыд
Ей не даёт кричать, что под пальто
Нет ничего и что она, ничто…

Ей восемнадцать, и всё время сос;
Её стихосложение чревато:
Напишет о дожде, — и горлохватом
Колотит крыши дождь, уйдя вразнос…

Семнадцать ей; но не звонка — тонка:
От яблок в сентябре ей не укусы
Нужны, но объяснения, но курсы
«Подует крепко — и полудуга…

Шестнадцать ей; она стучится в двери
И просит приходящее на ум:
О молоке как о своей потере
Послушать, поделиться. Образумь…

Пятнадцать мне; почувствую с утра
И побегу высматривать и плакать:
А ну как и пятнадцать не пора
Вытягиваться им, а ну как мякоть…

Телогрейке на вешалке сникнуть: «Грузну
Во инерции, в времени, в моли. Грустно…»
Сложно изредка, á временами — просто,
Тёрлось только б поблизости её роста…

На Малабарском фронте всё спокойно:
У малабарцев кончилась обойма,
Они себе завязывают руки —
И тычутся то в дóменные люки…

— Всё, что могли, — сказал товарищ врач. —
А большего мы, сука, не умеем.
Он этаким при деве чичисбеем
Заливисто смеётся; мы сыреем…

В начале всего ничего не прошло, а махорки щепоть,
Которую Он, самокрутку вертя, растерял, уже пёрла,
Ничто начиняя, уже проросла. Он «пора бы полоть…
Оставшиеся обвиняемые, широко-широко улыбаясь, кричат: «Да здравствует Педрилло Первый, Помазанник Всея!» Кричат и кричат. Улыбаются и улыбаются. А потом, когда наконец замолкают, потому что нельзя же вечно широко улыбаться и надрывно кричать, не попив хотя бы растопленного снега, кто-нибудь обязательно спрашивает у самого пожилого карательного солдатика: «Можно нам ещё поулыбаться и покричать?»