Веселье
- ЗИМА
- 04.02.2026

о к а п ы в а е ш ь с я, пока над чашкой / вода оставленная лезет по стене, / потом бежишь с позиции дворняжкой / со стулом жидким с тенью наравне
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Была б врачом — опомнилась иначе: / когда б он гас, она и свой отсчёт, / чтоб вслед за ним, вела, его дурача. / Что остаётся? Небо, самолёт.
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
В ноль-пять сдаются оба, и вода, / услышав тишину, опять толста, / в тазу универсальном и трубе, / что тянется коленами к толпе
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
швейною, pardonne moi, машинкой / станет, чтобы суженого до / убыли постельною волынкой / довести и ужаса «за что?»
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
крикнул я и попрыгунью с шара / вытолкал — и я не виноват: / столько читок, а у рецептáра / кислый взгляд — и сырость, конденсат
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
через говоритель и отмашки. / В тёплом чёрном зёме свежей вспашки, / третьей, как фразёрствовали встарь, / лозы виноградные, пшеница, / яблони рождались, и девица, / стыд стерев, как грязь, просила: «Шарь…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
не раз сопроводит усушку. И / собаке яблок (любит) лет на сорок / оставил, чтоб цвела, а вот тоски, / у нас всегда тоска, и сердца морок
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
рвал кадыки: «Брат, извини, я новичок…»; / не об усушке — бабы не из прусских; / тут русским духом русский мужичок / составы полнил на зернопогрузке
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
и за ноги мальчишку, и в простор: / «Прими же его искренне, без лести: / не вздумай отрастить ему мотор, / а то и крылья, падает в зюйд-весте…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
густой и вязкий на семь-семь будильник / ворчит сначала в комнате, что над, / и у тюльпана в банке сыплет пыльник, / и я́ трясусь, и тычу наугад
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
«Пересекутся, ибо твердь — слюда». / Но судьи, исступление и стужа, / едины: параллельны, — и «айда!» — / кричишь себе и исхолмлённой суше
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Усовещённые, став пирамидой, — / вдруг перестанут шары верхом / передвигаться, — пёс, я, с подбитой / заднею правою стул, тёртый том…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕОставшиеся обвиняемые, широко-широко улыбаясь, кричат: «Да здравствует Педрилло Первый, Помазанник Всея!» Кричат и кричат. Улыбаются и улыбаются. А потом, когда наконец замолкают, потому что нельзя же вечно широко улыбаться и надрывно кричать, не попив хотя бы растопленного снега, кто-нибудь обязательно спрашивает у самого пожилого карательного солдатика: «Можно нам ещё поулыбаться и покричать?»