Веселье
- ЗИМА
- 04.02.2026

Забота — вот как я объяснял себе творящееся: я, обретший душевную проказу, оказавшись на фронте, чешу языком перед ними, забритыми врождёнными недоумками…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Сюда меня принесли на слоновых носилках десять выздоравливающих: по четверо печатали о-о-очень медленный и очень торжественный шаг по бокам…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Чёрную речку не дано перепрыгнуть никогда, нигде и никому, но в это утро, в этом не самом узком месте он сумел: вдруг побежал, побежал…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Когда-то я немного знал Бочарова: мы раскланивались, при встрече я целовал ручки его супруге, а однажды мы вместе пили чай на пристани Ока, и, когда я упал в реку, он зачем-то бросился меня спасать…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Окапываясь, Адик знает, что после попаданий никто никого не отрывает, мы — особенно, хоть обкричись, что тебе душно, как в могиле, и «мужики, вы звери»…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Длинное пальто на вате с полусобачьим воротником, в котором попеременно кутаются фигуры и лица дородной магазинной тётки, сытого троечника-дылды…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Жёлтый почтовый пакет без марок и словечка лежал на путях между Баковкой и Трёхгоркой, своими двумя третями ближе к Москве…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Начинённое пулями мясо свело восточноевропейских с ума: они разнежничались, позволили выпустить себя в вольер, дали гладить…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Ошадэ — это она, Одна Школьная Девочка (впившаяся однажды карамельными губами в губы Героя Нашего Времени, и с тех пор Он не шёл у неё из головы), но, по её просьбе, больше мы о ней ни гу-гу…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Велосипедист настолько тускл
И осведомлён о том, что странен,
Что побит — но ни мур-мур, что лузгал
Семечки, которые с окраин…

Гранд-оперá везде, пространство жеста
Припадочным сучением ноги,
Поклоном, выпеванием «заместо»
Взамен «взамен» и «вместо» в арии…

Унылая, как в мерклом и простылом,
Со сквозняком, моргающим светилом
На двадцать пять накаливанья ватт
Прогорклом коридоре поцелуй…
Оставшиеся обвиняемые, широко-широко улыбаясь, кричат: «Да здравствует Педрилло Первый, Помазанник Всея!» Кричат и кричат. Улыбаются и улыбаются. А потом, когда наконец замолкают, потому что нельзя же вечно широко улыбаться и надрывно кричать, не попив хотя бы растопленного снега, кто-нибудь обязательно спрашивает у самого пожилого карательного солдатика: «Можно нам ещё поулыбаться и покричать?»