Веселье
- ЗИМА
- 04.02.2026

Донести на неудовольствие — «За сорок лет беспорочной я привык к определённому распорядку: зэкá в ногах, зубы на полу, морда синяя, встать сам никак, так и валяется…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Запреты не должны иметь никакого смысла. На то они и запреты. Запреты очевидные очевидны даже немым пока детям, и в них нет нужды — они носятся в воздухе…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
У каждого грибника есть своя долговременная огневая точка. В доте есть узкая и короткая кровать с панцирной сеткой. Детсадов теперь нет, а разборные кровати — вот они…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Дорогие умеющие читать… это, ох, Иван «Сущий осёл» Бодхидхармов из ненавистных «Новостей Брайля»… Какое же дурацкое название… какие же теперь новости…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
И ладно бы гильдия приказала: «Быть! Будь!» Нет, ничего такого ни мясники, ни горшечники, ни метельщики, ни следователи НКВД, ни чечёточники, ни гробовщики…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
От порога соколом метнулся заяц, умной головой боднул дверь в общий коридор и колом — натужно всходила коляска — стал на узкой лестнице…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Простоял ровно неделю — и рухнул. Если и трогали, то бережно, подкармливали, были обходительны: всякую минуту не о гоп-стопе спрашивали страшными словами…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Приговорённый к бегу на лыжах перед мавзолеем в дни впечатляющих триумфов и воодушевляющих невзгод с младых когтей безоговорочно верит каким-то Кошкину и Ширкевичу…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Когда Гилмор выпевает самые первые слова, ‘So… so you think you can tell’, перехватывает горло. На ‘Heaven from Hell… blue skies from Pain?’ наворачиваются слёзы…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Мы договаривались у метро, встреча всегда была у метро: он приносил — я брал; я приносил — забирал он. И блаженными расходились.
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Если б мог, я бы сразу обменял Последнюю Книжку на Совесть, а Совесть на Меткий Наган с двумя настоящими пулями, потому что уже завтра было 1 мая…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Я бил в рынду, и кто-то подавал чай. Чай мы пили бесконечно. Когда стираешь пальцы об арифмометр в кровь, прогнозируя количество наших миноносок в новой войне…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕОставшиеся обвиняемые, широко-широко улыбаясь, кричат: «Да здравствует Педрилло Первый, Помазанник Всея!» Кричат и кричат. Улыбаются и улыбаются. А потом, когда наконец замолкают, потому что нельзя же вечно широко улыбаться и надрывно кричать, не попив хотя бы растопленного снега, кто-нибудь обязательно спрашивает у самого пожилого карательного солдатика: «Можно нам ещё поулыбаться и покричать?»